Сергей Владимирович Казанцев – Хроники древней звезды (страница 6)

Спуск обещал быть долгим и опасным. Но впервые за последние сутки у Богдана появилась цель. Маленькая, конкретная цель: добраться до тех руин на другом берегу. И это было лучше, чем бесцельное бегство.

Он был всего лишь песчинкой в этом новом, огромном мире. Но песчинкой, которая решила бороться.

Глава 6. Кровь на камнях.

Спуск оказался не таким сложным, как можно было предположить с первого взгляда. Камни, хоть и мокрые от вечной водяной пыли, поросшие скользким мхом, образовывали нечто вроде естественной, узкой лестницы, ведущей вдоль грохочущей стены воды. Богдан двигался медленно, цепляясь руками за выступы, прижимаясь к скале всем телом. Адреналин, все еще гулявший в крови после прыжка в неизвестность, притупил чувство усталости, но обострил восприятие. Каждый звук, отдававшийся эхом в долине, заставлял его замирать, вжиматься в камень, сердце бешено колотиться где-то в горле.

Он был примерно на середине спуска, когда его взгляд, скользнувший по противоположному берегу в поисках пути к руинам, выхватил движение. Из чащи багрово-черного леса, прямо к воде, выбежала фигура. Небольшая, стремительная.

Это была девочка. Лет двенадцати, не больше. Одетая в потертые кожаные штаны, заправленные в грубые ботинки, и просторную белую рубаху, поверх которой была накинута короткая куртка из невыделанной кожи. Ее рыжие волосы, яркие, как медь, были заплетены в удивительно сложную и тугую косу, обвитую вокруг головы наподобие короны. Лицо ее было бледным от ужаса, испачкано землей и следами слез. В руке она сжимала небольшой, но крепко сбитый кинжал, который выглядел игрушечным в этом диком месте.

Она отчаянно перепрыгивала с камня на камень у самой кромки бушующей реки, пытаясь пересечь ее в самом верху, перед водопадом, где поток был чуть уже, но оттого еще стремительнее и опаснее. Каждое ее движение было пронизано паникой, животным страхом преследуемого зверька.

Богдан замер, наблюдая за ней. Эта картина – хрупкий ребенок в диком мире – казалась настолько же нереальной, насколько и его собственное присутствие здесь. Но если он, в своем порванном дорогом костюме, выглядел чужеродным пятном, то девочка, пусть и в странном средневековом наряде, была частью этого пейзажа. Она принадлежала этому миру.

И тут на высоком обрыве прямо над тем местом, откуда она выбежала, появились те, кто ее преследовал.

Их было четверо. Двое гигантов, заставивших Богдана непроизвольно сглотнуть комок в горле. Они были выше любого человека, которого он видел, минимум на голову, а то и больше. Их тела, абсолютно голые, поражали своей мощью. Грудь – широкая, как бочка, мышцы плеч и рук бугрились под кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину. Лишь через их могучие плечи были перекинуты толстые кожаные ремни. Но самое жуткое было вверху. Их головы были лысыми, с мощными, покатыми лбами, из центров которых торчали короткие, толстые, серые рога, похожие на обломанные наконечники копий. А под рогом, в середине лба, сидел единственный глаз, огромный, желтый. Тела гигантов ниже пояса покрывала густая, темно-рыжая шерсть, переходящая в такой же волосяной покров на торсе и руках, делая их похожими на каких-то первобытных сатиров, но лишенных какой-либо мифологической грации, только грубая, звериная сила. Циклопы мохнатые, – автоматически окрестил их мозг Богдана.

На плечах этих одноглазых уродов, словно на живых тронах, восседали наездницы. Женщины? Да, по сложению, по чертам, угадывающимся под шлемами, это были женщины. Их кожа была мертвенно-бледной, словно они никогда не видели солнца. На них были доспехи, сработанные из кости, причудливо сочлененные и покрытые резными узорами, напоминающими щупальца или спирали безумия. Шлемы, нахлобученные на головы, были сделаны из черепов неведомых животных с длинными загнутыми клыками. Из-под шлемов выбивались пряди растрепанных черных как смоль волос. Глаза, и здесь Богдан с облегчением отметил, что их по два, были густо подведены красной краской, отчего взгляд казался безумным и кровожадным. Их стройные, но мускулистые ноги, обнаженные выше колен, обхватывали шеи гигантов с естественностью, говорящей о долгой практике. На руках и ногах воительниц, на бледной коже, были вытатуированы странные, угловатые руны, темневшие, как старые шрамы.

Одна из наездниц, та, что была ближе к краю обрыва, вскинула руку и пронзительно, резко завопила. Ее крик не был похож на человеческую речь – это был гортанный, щелкающий поток звуков, полный ярости и презрения. Гигант под ней сипло дышал, из его ноздрей, широких и поросших волосами, вырывались клубы пара в прохладном воздухе. Он отфыркивался, мотая головой, и его единственный глаз безошибочно нашел на противоположном берегу маленькую фигурку девочки.

Тогда вторая наездница, сидевшая на другом циклопе, резким движением швырнула вниз, по направлению к воде, какой-то темный предмет. Он кувыркнулся в воздухе и с глухим шлепком упал на камень в нескольких метрах от перепуганной девочки.

Это была голова. Голова мужчины. Полнолицего, с пышными, закрученными вверх усами, которые теперь были забрызганы черной запекшейся кровью. Глаза на мертвом лице были широко открыты и остекленели от последнего ужаса. Девочка вскрикнула, отшатнулась, ее рука с кинжалом дрогнула. Лицо ее исказилось гримасой не столько страха, сколько глубочайшего горя и отвращения. Ее вырвало прямо на камни, тело согнулось в судороге отчаяния.

Наездница, кричавшая первой, не стала медлить. Ловким движением она сняла с плеча большой, почти в ее рост, лук. Он был черным, покрытым кожей и мехом, тетива – толстой, жильной. Она наложила стрелу – длинную, с древком из темного дерева и плоским, широким наконечником из черного обсидиана или сланца, отполированного до бритвенной остроты. Лук был тугим, тетива натянулась с низким, угрожающим шепотом. Каменный наконечник был направлен в спину обессилевшей от горя девочки.

И в этот миг Богдан перестал думать. Рациональность, расчет, инстинкт самосохранения – все это испарилось под воздействием древнего, животного порыва. Он не был героем. Он был аферистом, загнанным в угол. Но вид этого неравного боя, этой охоты на ребенка, спустил курок в его душе, выстрелив слепой, нерассуждающей яростью. Еще не отдавая себе отчета, действуя на чистом рефлексе, он выставил руку с пистолетом поверх камня, на который опирался, и почти не целясь, нажал на курок.

Хлопок!

Звук был резким, сухим, чуждым. Он не вписывался в шум воды и щебет птиц. Как нож, он разрезал гул долины и грохотом эха ударил по скалам. Пуля, выпущенная наугад, не попала в наездницу. Она ударила в камень у самого края обрыва, отскочила рикошетом с противным визгом, осыпав гиганта и его всадницу мелкими осколками.

Эффект превзошел ожидания. Циклопы, эти массивные воплощения силы, вздрогнули, как испуганные кони. Их рычание сменилось удивленным, сиплым всхлипом. Они стали отступать от невидимой угрозы. Незнакомый, оглушительный звук напугал их куда больше, чем вид вооруженного врага. Наездницы вскрикнули, но уже не с яростью, а с недоумением и тревогой. Одна из них, та, что целилась из лука, резко опустила оружие.

«Дикари. Может, шум их напугал», – промелькнула в голове Богдана единственная связная мысль.

Он понял, что его позиция стала смертельно опасной. Он был на виду, на открытом склоне. Медлить было нельзя. Пытаясь не думать о том, что только что сделал, и почему, он продолжил спускаться, теперь уже почти бегом, скользя и сползая по мокрым камнях, не обращая внимания на ссадины и новые разрывы на костюме.

Он уже почти достиг подножия скалы, где бурлящая вода водопада впадала в более спокойный, но все еще стремительный поток, когда над обрывом снова показалась знакомая тень. Гигант и наездница. Наездница уже пришла в себя от испуга. Ее бледное, разрисованное краской лицо исказила маска чистой, немой ненависти. Ее светло-бирюзовые глаза, подведенные красным, выхватили его фигуру на фоне светлых камней. Из-под шлема выбивались пряди каштановых волос. Лук снова был в ее руках. Тетива натянулась почти мгновенно.

Богдан услышал короткий, свистящий звук, похожий на рассекаемый воздух, и почувствовал резкий, жгучий удар в спину, чуть ниже левой лопатки. Это было похоже на удар молотка. Он не почувствовал острой боли сначала – только оглушительный шок, потерю равновесия и толчок, заставивший его сделать невольный шаг вперед. Инстинктивно он потянулся рукой за спину и нащупал торчащее из тела древко стрелы. Дерево было шершавым, упругим.

Боль пришла секундой позже – тупая, разливаясь горячей волной по всей верхней части спины и груди. Он ахнул, и из горла вырвался сдавленный стон. Адреналин снова ударил в голову, затуманивая зрение на мгновение. Он обернулся, пойманный в ловушку боли и ярости. Наездница уже накладывала вторую стрелу. Ее движения были выверенными, быстрыми, профессиональными.

На этот раз Богдан не стрелял сгоряча. Он впился взглядом в массивную фигуру циклопа, понимая, что это более крупная цель, и его проще поразить. С трудом удерживая пистолет в дрожащей от шока руке, он прицелился в центр мощной груди чудовища, в тот самый клубок рыжей шерсти, и спустил курок.