Сергей Владимирович Казанцев – Хроники древней звезды (страница 14)
Сознание медленно уплывало в черную, теплую, манящую пустоту. Было так легко просто все отпустить…
И вдруг над полем, прорезая оглушающую тишину его личного кошмара, пролетел дикий, пронзительный, до самого нутра леденящий визг. Визг Огнезы.
И весь этот клубок отчаяния и боли разбила одна-единственная, кристально ясная мысль, ворвавшаяся в мозг как раскаленная игла: «А что будет с ней?»
Он представил это с пугающей четкостью. Эти длинные, чешуйчатые пальцы, волокущие ее в плен. Рабство. Голод, побои, унижения. Ее рыжие волосы, вымазанные в грязи, изумрудные глаза, потухшие от отчаяния. А может, ее ждет участь похуже… станет игрушкой для утех этих тварей.
«Нет!!!! – завопило сознание, – Ни один волосок с ее головы… НИ-КОГ-ДА!»
Что-то щелкнуло внутри. Не в мозгу, а глубже – в самой сердцевине его существа, там, где таилась его новая, пересобранная природа. Холодная, всепоглощающая ярость, белая и слепая, накатила на него волной, смывая боль, страх, саму мысль о смерти. Это была не эмоция – это был инстинкт, древний и неумолимый, пробужденный в нем Градовым. Ярость безумия, ставшая топливом.
Он не понимал, что делает. Его тело двигалось само, повинуясь единственному приказу – защитить. Правая рука с такой силой впилась пальцами в землю, что ногти погнулись. Он застонал, не от боли, а от нечеловеческого усилия, и поднялся. Опираясь на здоровую ногу, он поднялся, держа сломанную на весу. Левая кисть безвольно болталась. Он стоял, пошатываясь, весь перекошенный, как оловянный солдатик, побывавший в огне печи и выживший, но оплавившийся и исковерканный. И из его груди вырвался хриплый, нечеловеческий вопль – звук, в котором не было ничего от разума, только чистая, животная ярость.
Наездник уже развернулся, собираясь уходить. Он перекинул Огнезу, которая затихла в немом ужасе, поперек седла перед собой. Услышав этот крик, он обернулся. Увидев покореженную, но стоящую фигуру, он издал короткое, шипящее хихиканье. Его поза говорила красноречивее слов: «Хочешь смерти, ничтожество? Хорошо, я уделю тебе мгновение».
Он высвободил свой огромный топор из стремени или специальной петли на седле, развернул ящера и направил его на Богдана. Чудовище, фыркая, перешло на рысь, затем на галоп, набирая скорость. Земля дрожала под его тяжелыми лапами. Всадник поднял топор, готовясь на полном скаку перерубить Богдана пополам, отделить торс от ног одним чистым взмахом.
Ящер мчался быстрее, еще быстрее. Еще миг – и удар.
Богдан видел это как в замедленной съемке. Приближающуюся смерть. Но ярость не оставляла места страху. Он не думал. Он действовал. Правой рукой, единственной рабочей, он поднял древко, на котором не так давно висело пугало, – двухметровую жердину, удерживая ее за перекрестие. Нижний конец упер в землю, верхний, с болтающейся тряпкой, направил навстречу всаднику. Левая рука могла лишь слабо подпирать жердь. И в самый последний момент, когда топор уже начал свое движение, Богдан направил жердину прямо в живот воину. Древко скользнуло по броне наездника и уперлось под нагрудные пластины, застряло. Другим концом намертво упиравшись в грунт.
Воин на полном скаку налетел на импровизированное копье. Его просто вырвало из седла со страшной силой, и он с оглушительным грохотом шлепнулся на землю. Звук падения массивного тела в доспехах был подобен падению мешка с железом. Для массы такого гиганта удар о землю оказался сокрушительным.
Ящер, лишившись седока, пробежал мимо Богдана, лишь обдав его ветром и запахом чешуи и пота, теряя скорость без наездника. Чудовище, ничуть не расстроенное потерей всадника, тут же принялось срывать и жадно поедать гигантские красные плоды с ближайшего куста.
Прижимая сломанную левую руку к боку и подпрыгивая на одной здоровой ноге, Богдан допрыгал до лежащего гиганта. Тот был оглушен, но жив, пытаясь подняться. Богдан рухнул на него коленями на грудь, придавив. И всадил нож между шлемом и доспехом прямо под подбородок.
Раз. Еще раз. И еще.
Он не помнил, сколько раз он ударил. Он делал это, пока ярость не начала отступать, уступая место истощению. Тело гиганта дернулось в последний раз и замерло. Богдан, тяжело дыша, сдернул с него маску.
Лицо под ней было змеиным. Плоская морда, безносые щелевидные ноздри, тонкие, бескровные губы, обнажающие ряды мелких, острых зубов. Глаза, желтые, с вертикальными зрачками, стекленели, уставившись в серое небо. Все, что накопилось у Богдана в груди – боль, ярость, отвращение, – он выплюнул одним комком прямо в это угасающее лицо. Это была скопившаяся в груди кровь.
– Получай, тварь… – прохрипел он.
Его мутнеющий взгляд отыскал Огнезу. Девочка все еще лежала поперек седла ящера, который мирно трапезничал. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, но в них читалось не только это. Было изумление. Шок. Почти благоговение.
– Беги… – хотел крикнуть Богдан, но не смог.
Силы окончательно покинули его. Он свалился набок рядом с трупом поверженного врага, и черная пустота накрыла его с головой. Последнее, что он почувствовал, – это холодная земля под щекой и далекий, равнодушный хруст, с которым ящер уплетал гигантские овощи.
Глава 11. Укрытие.
Сознание возвращалось к Богдану волнами, каждая из которых приносила новую порцию боли. Она была всеобъемлющей, разлитой по всему телу, как раскаленный металл, залитый в форму его изуродованного тела. Он не видел, не слышал, лишь чувствовал – тупую, выворачивающую наизнанку ломоту в костях, огненные спазмы в мышцах, колющие удары в груди при каждом полувдохе.
Потом к боли добавился ритмичный, монотонный стук. Глухой, отдающийся в костях черепа. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Он сливался с бешеным пульсом в висках, и постепенно Богдан понял, что это не внутренний звук. Это что-то внешнее. Что-то твердое и частое било по земле.
С огромным усилием он заставил себя открыть глаза. Мир плыл, был перевернут и раскачивался. Он видел под собой мелькающие плоские камни, утоптанную землю, промокший до серости мох между ними. Он понял, что висит вниз головой, перекинутый через что-то высокое и теплое. Его лицо било о круп какого-то животного с каждым шагом. Запах был звериный, терпкий, смешанный с запахом пота и крови – его собственной.
Он застонал. Звук получился хриплым, бессильным, и тут же движение прекратилось. Топот умолк. Чьи-то маленькие, но сильные руки схватили его за плечи, пытаясь стащить вниз.
– Баг? Баг! – над ним прозвучал испуганный, но решительный голосок Огнезы.
Он понял, что лежит поперек седла, как трофейный мешок с дичью. Девочка, кряхтя, пыталась его спустить на землю, ухватив под мышки. Но ящер – а Богдан уже осознал, что оседлали того самого уцелевшего ящера, – зверь подлый и непредсказуемый, опередил ее. Почему-то нервно помотал головой, зафыркал. Вибрация пошла по всему телу животного.
Богдан почувствовал, как его тело соскальзывает с гладкой кожи седла, и с глухим, болезненным стуком рухнул на камни дороги. Под взвизг девочки. Удар отозвался во всех многочисленных травмах одновременно. Он застонал снова, на этот раз от новой, ослепляющей волны агонии.
Раздался виноватый, чуть не плачущий возглас Огнезы. Она снова ухватила его под мышки и, пятясь, потащила прочь с дороги. Удавалось ей это отчаянно тяжело. Богдан был не просто тяжел; его обмякшее, непослушное тело было грузом, который девочка сдвигала с места ценой невероятных усилий. Шаг. Упор. Усилие. Тело Богдана смещалось меньше чем на полметра. Шаг. Упор. Усилие. Слышалось ее частое, сдавленное дыхание, скрип ее кожаной обуви о грунт.
Богдан лишь постанывал, бессильно закатывая глаза. Казалось, каждая косточка, каждый мускул, каждый нерв в его теле кричал о своем существовании через боль. Он был одной сплошной, пульсирующей гематомой.
Уже основательно стемнело. Длинные, синие тени от редких деревьев сливались в одну сплошную тьму. Но над океаном, справа от них, поднялась огромная, неестественно белая луна. Ее холодный, призрачный свет заливал побережье, превращая мир в черно-серебристую гравюру. Дорога, как выяснилось, пролегала прямо вдоль береговой линии. Где-то внизу, за обрывом, слышался мерный, убаюкивающий шум прибоя.
Наконец, Огнеза, обливаясь потом, смогла оттащить его в кусты, в густые заросли, пахнущие медом и пылью.
Он лежал, не в силах пошевельнуться, и слушал. Вскоре его опасения подтвердились. Сначала до них донесся отдаленный, но четкий топот. Огнеза прошептала что-то ящеру, положив тяжелую цепь-уздечку ему на плечо, и умное, хоть и чудовищное животное послушно замерло в зарослях, слившись с тенями. Сама она прижалась к Богдану, затаив дыхание.
Мимо, по камням дороги, промчался отряд. Три всадника на таких же ящерах. Их чешуйчатые скакуны неслись легко и быстро, темные плащи всадников развевались за спинами. Они пронеслись, как призраки, не замедляя хода, и вскоре топот растворился в ночи. Погоня. Искали своего пропавшего товарища или его убийц. Не нашли. Пока.