Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга вторая: Остров Теней и Лжи (страница 6)

– Короче, стал знать весь город, – закончил за него Богдан, с горьким пониманием качая головой. В средневековом обществе при полном отсутствии нормальных СМИ единственный источник информации – это сплетни. И они распространяются вирусно, со скоростью лесного пожара или, точнее, со скоростью молнии.

Он тяжело вздохнул, глядя на виноватое лицо штурмана.

– Знаешь, Трескот, – тихо сказал Богдан, – мне сейчас очень хочется снова надеть на тебя цепь. Только не на ногу, а на шею. И привязать хороший, увесистый камень.

– А мне выкинуть тебя в море, – добавила Гринса, её бирюзовые глаза сверкнули холодным огнём. – И именно туда, где поглубже. Чтобы даже пузыри не всплыли.

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали золотить макушки деревьев на берегу, «Пьяная Волчица» с громким скрипом покинула гавань поселка Ржавый Якорь. День выдался на редкость ясным, словно сама природа благоволила их начинанию. Солнце играло живыми бликами на спокойной, лазурной глади залива, а воздух был свеж и прозрачен. Небольшое суденышко, ведомое уверенной рукой Трескота, от которого так и веяло ворчливой деловитостью, который, казалось, сросся со штурвалом, неспешно, почти величественно, пошло вдоль изрезанной береговой линии.

Богдан стоял на самом носу, чувствуя на лице прохладу соленого бриза и наблюдая за проплывающими мимо картинами: вот зеленые холмы, поросшие диким виноградом, вот скалистые мысы, о которые с тихим рокотом разбиваются невысокие волны, а вот и узкая полоска песчаного пляжа, где снуют какие-то мелкие птички. Рядом, непринужденно опершись на поскрипывающие перила, расположилась Гринса; её поза была внешне расслабленной, но взгляд, острый и цепкий, зорко сканировал побережье, будто выискивая знакомые ориентиры или потенциальные угрозы в каждой тени скал. Лиас, хоть и сохранял бледность, держался с привычной для бывшего флотского писаря осанкой, но его пальцы все же чуть крепче, чем обычно, сжимали планширь, выдавая легкое внутреннее напряжение от смены обстановки.

– Держись, писаришка, – прокаркал Трескот, не отрывая глаз от воды впереди. – Море не любит трусов. А еще больше не любит тех, кто его боится. Расслабься, почуй качку. Она, как колыбель.

– Привыкну, – ответил Лиас, поправляя свои очки уже более уверенным жестом. – На галере качка была иной, более резкой. Здесь… плавнее.

Их разношерстную компанию, как и договаривались, составляли пятеро матросов из племени Большеногих. Эти коренастые, молчаливые ребята с их характерной фигурой – узкие, покатые плечи и несоразмерно широкие, мощные бедра, делающие их похожими на груши, стоящие на огромных, похожих на ласты стопах, – сновали по палубе, выполняя лаконичные, отрывистые команды Трескота. Их природная сила и выносливость были незаменимы при управлении парусами и прочей тяжелой работе, а их плотные фигуры, казалось, придавали хлипкому судну дополнительную солидность и устойчивость.

Но главным источником энергии и света на борту была, несомненно, Огнеза. Девочка так настойчиво уговаривала Богдана взять ее с собой, и ее глаза горели таким неподдельным нетерпением и любопытством, что отказать ей было просто невозможно. Она то и дело подбегала к самому борту, хватая Богдана за рукав своего платья, чтобы показать ему проплывающее стадо резвящихся рыб, похожих на дельфинов, или невиданную яркую птицу, вспорхнувшую с прибрежных скал.

– Смотри, Хранитель, смотри! – восклицала она, и ее голос звенел, перекрывая шум ветра и воды. – Они же нас провожают! Вон тот, самый большой, он прямо смотрит на нас! Правда, моряки говорят, что это к удаче?

– У моряков, Оги, на все случаи жизни есть своя примета, – уклончиво, но с теплой улыбкой отвечал Богдан, глядя на ее восторг. – Одни говорят, что дельфины – к добру, другие – что они предвещают шторм. Но если это и вправду знак, то глядя на тебя, я готов поверить, что знак это самый что ни на есть хороший.

Первый день плавания прошел на удивление спокойно и почти идиллически. «Пьяная Волчица», вопреки всем мрачным прогнозам и своему плачевному виду, довольно бодро шла по набегающим волнам, послушно подчиняясь рулю и ловя попутный ветер своими потрепанными парусами. Трескот, расположившись у штурвала на самодельном ящике, временами что-то бормотал себе под нос, сверяясь с положением солнца и меняющимися очертаниями берега. Гринса, устав от безделья и созерцания, принялась с методичным упорством точить свой длинный разделочный нож о специальный точильный брусок, что она, с присущей ей предусмотрительностью, прихватила с собой. Лиас понемногу осваивался, и его первоначальная настороженность постепенно начала смениться профессиональным интересом; он даже отважился достать свою потрепанную книгу по геральдике в кожаном переплете и пытался читать, покачиваясь в такт размеренной качке корабля.

С наступлением вечерних сумерек, когда берег начал терять четкие очертания и растворяться в лилово-золотой дымке, Трескот хриплым голосом отдал приказ убрать паруса и бросить якорь на безопасном удалении от берега.

– Ночью среди этих подводных камней да рифов шляться – себе дороже выйдет, – пояснил он, поворачивая штурвал и проверяя с помощью старого лота.

Устроились на ночь кто как мог. Богдан, как капитан и главный инициатор этого путешествия, без лишних церемоний занял единственную более-менее пригодную для жилья каюту, которая, судя по затертым картам на стене и застрявшей в щели стола засохшей табачной трубке, и была капитанской. Она была крошечной, с жесткой, узкой койкой, прибитой к полу, грубым столом и одним небольшим, запотевшим иллюминатором, но после открытой палубы и соленых брызг эти несколько квадратных метров казались ему настоящими роскошными апартаментами. Богдан капитаном назывался чисто номинально. Потому что в морском деле понимал примерно так же, как фотомодель в стрижке овец. Но после острова Большеногих ему подчинялись все беспрекословно, признавая лидера. Огнезу устроили в соседнем, еще более тесном помещении – то ли каюте для «почетных гостей», то ли каморке для помощника капитана, хотя на таком судне, как «Пьяная Волчица», вряд ли кто-то вообще имел столь высокий статус.

Ночь опустилась на корабль густая, бархатная и невероятно тихая, нарушаемая лишь убаюкивающим плеском воды о борт, скрипом снастей на ветру и далекими, загадочными звуками с берега. Богдан, уставший за день от новых впечатлений и морского воздуха, уже проваливался в глубокий сон, как вдруг дверь его каюты с тихим, жалобным звуком скрипнула. В проеме, закутавшись в свое грубое шерстяное одеяло, стояла Огнеза с растрепанными рыжими волосами, и в полумраке он увидел, как блестят ее широко раскрытые изумрудные глаза.

– Баг? – тихо, почти шепотом, позвала она, и в голосе слышалась неуверенность. – Можно я… можно я посплю сегодня у тебя?

Богдан, с трудом выныривая из объятий сна, приподнялся на локте и сонно протер глаза. Помнится, раньше, когда они пробирались по лесам, она таких вопросов не задавала.

– У тебя же есть своя собственная каюта, – пробормотал он, все еще не совсем понимая суть вопроса. – Там своя, отдельная койка. И дверь закрывается.

– Мне страшно, – призналась девочка еще тише, и ее голос дрогнул, выдав внутреннюю тревогу. – Там так темно и… пусто.

– Чего ты боишься-то? – спросил Богдан, уже окончательно проснувшись и садясь на койке. – Мы стоим на надежном якоре, все рифы остались далеко позади, а вся наша команда тут, на борту.

– Не знаю… – она сделала маленький, несмелый шаг внутрь каюты, и в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь мутное стекло иллюминатора, он увидел ее испуганное, бледное личико. – Просто неуютно. И очень тревожно. Там все поскрипывает по-разному, и тени от луны такие странные и длинные падают… Будто кто-то шепчет за стеной.

Богдан посмотрел на нее, на эту худенькую девочку, дочку лорда-протектора, оказавшуюся в изгнании и вырванную из привычной среды, для которой он сейчас был единственной опорой, защитой. Он вздохнул, но в голосе его, когда он заговорил, не было и тени раздражения или недовольства.

– Ладно, хорошо, – сказал он мягко, откидывая край своего одеяла. – Залезай сюда, раз уж так. Места хватит на двоих.

Он подвинулся к самой стенке, освобождая место на узкой, жесткой койке. Огнеза, словно испуганная, но доверчивая мышка, юркнула под его одеяло и крепко, по-детски прижалась к нему спиной, наглухо закутавшись с головой в свое собственное. Через несколько минут ее дыхание стало ровным, глубоким и безмятежным. Она заснула почти мгновенно, чувствуя себя под защитой, в полной безопасности.

Богдан еще какое-то время лежал без сна и смотрел в темноту потолка, слушая ее спокойное дыхание и мерный, убаюкивающий плеск волн за бортом. В конце концов, в этом незнакомом, подчас жестоком и всегда непредсказуемом мире, он для этого юного создания был самым близким, почти что родным человеком, единственным, кому она могла доверять без оглядки. И эта простая, но такая важная мысль согревала его изнутри куда сильнее, чем самое толстое и теплое одеяло.

Глубокая ночная тишина каюты, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом, была внезапно разорвана. Сначала до слуха Огнезы донесся какой-то отдаленный, неясный звук – словно где-то далеко скрипели несмазанные петли. Она замерла, прислушиваясь сквозь сон, но всё стихло. И тогда, словно ледяной нож, в эту тишину вонзился резкий, неприятный скрежет за бортом, похожий на то, как по обшивке судна с противным визгом волочат тяжелую ржавую цепь. Этот звук не просто разбудил её – он резко вырвал из объятий сна, заставив сердце забиться в тревожном ритме.