Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 7)

Внутри каменного убежища царил почти уютный, выстраданный полумрак. Богдан развёл на чёрном от копоти очаге небольшой огонь, дым уходил в отверстие дымохода. Тёплое, живое пламя осветило каменные стены, заставив тени плясать причудливыми силуэтами, и мягко выхватило из темноты усталые, но сосредоточенные лица.

— Пока они там греются у своих костров, — сказал он, вытирая руки о бока и доставая из мешка плоский, массивный чугунный лист — крышку от походного котла, — мы не замёрзнем. И не помрём с голоду. Война войной, а ужин по расписанию.

Ужин был спартанским, но сытным и даже душевным в этих стеснённых обстоятельствах. На раскалённом докрасна металле быстро подрумянились и запыхтели пресные, но ароматные лепёшки из грубой муки, воды и щепотки соли. В небольшом, почерневшем походном котелке с пузырьками закипела похлёбка: в растопленном сале зашипели куски жёсткой, но питательной солонины, а чуть позже Богдан добавил туда щепотку сушёных горных трав из аптечки Лиаса — чабрец и что-то похожее на дикий чеснок. Запах тушёного мяса, хлеба и трав постепенно перебил въедливый, горький дух гари, страха и пыли.

Лиас, сидевший в самом дальнем углу, прислонившись спиной к прохладной скале, молча ковырял свою порцию деревянной ложкой. Он не смотрел ни на кого, его обычно подвижные, выразительные уши были плотно прижаты к голове, а взгляд уткнулся в тлеющие угли. Стыд, жгучий и едкий, разъедал его изнутри сильнее любой раны.

— Я… я подвёл всех, — тихо, но отчётливо проговорил он наконец, словно выталкивая из себя эти слова. Его голос звучал глухо, без обычных интонаций. — В самый ответственный момент… обмяк. Как… как последняя, нервная девчонка перед первым балом.

Гринса, с аппетитом разрывавшая горячую лепёшку на куски, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Огнезу. Девочка сидела рядом с Богданом, молча и с недетской аккуратностью управляясь с ложкой и чашкой дымящейся похлёбки.

— Подвёл? — переспросила амазонка, прожевав. — Ушастый, ты сделал ровно то, на что был способен твой организм. Испугался — и отключился. Бывает с теми, кто больше привык чернила проливать, а не кровь. — Она кивнула в сторону Огнезы, и в её низком, хрипловатом голосе прозвучало неподдельное, почти профессиональное одобрение. — А вот рыжая зеленоглазка… Вот это я понимаю — молодец. Хладнокровие, точность, решимость. Жила бы ты в моём племени, когда выросла — стала бы первой наездницей в своём поколении. Такая, как…

— Ага, — не поднимая головы от котелка, где он размешивал похлёбку, кивнул Богдан. Его голос был почти равнодушным. — Ездила бы на здоровенном мужике. С одним глазом, одним рогом для антуража. И, по всей видимости, без штанов. Для пущего устрашения.

Гринса вскипела моментально. Она даже привстала с места на бочке, и её длинный, гибкий хвост резко и громко хлопнул по пыльному каменному полу, подняв маленькое облачко.

— Такими их сделала Мать Скелетов! — выпалила она, и это прозвучало почти как крик, эхом отразившись от стен.

Огнеза перестала жевать. Она подняла на амазонку большие, серьёзные изумрудные глаза, в которых отражались блики костра.

— Страшными? — наивно, без тени иронии, спросила она.

— Сильными! — немедленно и горячо поправила Гринса, снова садясь, но её поза оставалась напряжённой. — Каждый воин — это живая крепость на двух ногах. Их не остановить. И не только сильными! Выносливыми. Могучими.

— И тупыми, — спокойно, как будто констатируя погоду, добавил Богдан, отламывая очередной кусок хрустящей лепёшки. — Это важное, дополняющее общую картину качество. Без него вся конструкция теряет логику.

Гринса гневно щёлкнула хвостом, её ноздри дрогнули… но она не стала спорить. Она с силой, будто выдыхая дым, вздохнула, и в этом вздохе было странное признание очевидного.

— Ну, не всё же сразу даётся. Мать Скелетов не терпит слабаков. В десять зим мальчики уже становятся рослыми и сильными, почти как взрослый мужчина.

— Потому что у них мозг не развивается, — спокойно, с лёгкой усталостью в голосе, констатировал Богдан, отставляя в сторону чашку.

— Мозг? — удивилась Огнеза, полностью забыв про еду. Это слово, вырванное из контекста её прежней, мирной жизни, звучало здесь странно и важно.

— Ну да, — Богдан вытер руки о тряпицу. — Когда обычный человек взрослеет, его организм тратит уйму сил и ресурсов на развитие мозга. На развитие соображения, на память, на умение учиться. Это сложно, долго и энергозатратно. А если мозг… не является приоритетом, если он останавливается в развитии, то все эти силы и ресурсы уходят в тело. В мышцы, в кости. Растут такие воины быстро, дерутся яростно, не задумываясь о последствиях. — Он перевёл свой холодный, аналитический взгляд на Гринсу, и в его глазах мелькнул тот самый блеск, который бывает у человека, собирающего разрозненные пазлы в единую картину. — И если ты говоришь, что такими их сделала Мать Скелетов… то выходит, она создала себе идеальных солдат. Которые быстро растут, минимально думают, отлично дерутся и, что самое главное, так же быстро и безболезненно для системы восполняют потери. Удобный расходный материал.

В каменном мешке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей и далёким завыванием ночного ветра в скалах. Гринса молча смотрела в прыгающие языки пламени, её гордая, прямая поза слегка ссутулилась, а в бирюзовых глазах застыла сложная смесь из гнева, защиты и… вынужденного понимания. Чуждая, безжалостно-логичная мысль, высказанная вслух, была как холодный ключ, бьющий в самое основание её мира. Огнеза снова медленно взялась за ложку, обдумывая услышанное, впитывая новые, странные понятия — «ресурсы», «приоритеты», «расходный материал». Лиас поднял голову, его взгляд, полный собственной неудачи, стал менее потерянным, отвлечённым на эту внешнюю, масштабную жестокость.

Снаружи, сквозь толщу стен, донёсся отдалённый, резкий оклик — смена караула в лагере бандитов. Ночь была в самом разгаре, чёрная и бескрайняя, и она обещала быть долгой, полной неизвестности и скрытых угроз.

Ночь они провели, сменяя друг друга у узких смотровых щелей в стене. Богдан, заступив первым, провёл несколько долгих часов, вглядываясь в густую темноту снаружи, пока глаза не начинали ловить несуществующие тени. Он прислушивался к тому, как постепенно стихает шум в лагере, как сменяются за стеной хриплые, усталые голоса часовых, как вдалеке, в глубине леса, заливается на луну одинокий хищник — тоскливо и протяжно. Его сменила Гринса. Лиас и Огнеза спали, вернее, проваливались в короткие, беспокойные промежутки забытья на холодном земляном полу, укрытые своими походными плащами, которые плохо спасали от сырого холода.

Первые призрачные полосы рассвета, сизые и холодные, только-только начали пробиваться сквозь щели в стенах, окрашивая внутренний мрак в пепельные тона, когда Гринса коснулась Богдана за плечо. Он мгновенно открыл глаза — сна как не бывало.

— Лагерь проснулся, — коротко прошептала она, не отрываясь от своего наблюдательного поста, её голос прозвучал хрипло от долгого молчания и беспокойно.

Богдан бесшумно встал рядом, прильнув к соседней трещине в кладке. Из лагеря бандитов доносился уже не сонный, ворчливый ропот, а деловой, возрастающий с каждой минутой гул. Отчётливо звякало железо о железо, раздавались отрывистые, не терпящие возражений команды, тяжёлые, уверенные шаги десятков ног.

Лиас и Огнеза проснулись почти одновременно от нарастающего гула. Девочка потянулась, скривившись, и тут же съёжилась, ощутив ледяной холод, пробивавшийся сквозь одежду. Писарь сел, машинально поправил очки-нервюры на переносице и уставился на грубые каменные стены широко раскрытыми глазами, словно силой воли пытался увидеть сквозь толщу камня разворачивающуюся снаружи картину.

В предрассветной дымке, окутывавшей подножие каменоломни, в лагере бандитов кипела активная работа. Крепкие, коренастые верзилы орудовали топорами, сколачивая из сырых, кривых жердей короткие лестницы. Стук был частым и ритмичным.

— Они не будут штурмовать ворота в лоб, — тихо, почти для себя, проговорил Богдан, голос был низким, спокойным и аналитическим, как у хирурга перед сложной операцией. — Зачем? Они полезут на крышу. Дерево и глина. Они поставят эти лесенки, вскарабкаются на кровлю толпой и начнут её разламывать топорами, пока мы тут сидим, как кроты в норе.

И что ещё добавляло неприятностей, так это внезапно разросшееся стадо мараной. На краю поля возле дороги, куда накануне вечером разбойники отпустили пастись ездовых животных, теперь спокойно паслось около тридцати чешуйчатых скакунов. Животные, флегматично переминаясь на холодной земле, щипали пожухлую, поблёкшую траву. Это означало только одно: к лагерю бандитов за ночь подошло солидное подкрепление. Их силы, судя по всему, теперь как минимум удвоились. Что не сулило защитникам каменной коробки абсолютно ничего хорошего.

А ещё, чуть в стороне от суеты с лестницами, рядом с ближайшим, самым большим костром, чьё пламя уже бледнело на фоне набирающего силу утра, выделялись две неподвижные, зловещие фигуры. Первая — высокая, тонкая, закутанная в серый плащ с глубоким, нависающим капюшоном, отбрасывавшим тень на скрытое лицо. И вторая… Это был воин, закованный в доспехи такого диковинного вида, что казалось, будто его отлили из цельного куска тёмной стали за один приём. Броня не просто сидела на нём — она плотно, с пугающей анатомической точностью облегала каждую мышцу могучего тела: выпуклые, бугристые бицепсы, чёткий рельеф грудной клетки, даже пресс, разделённый на выраженные «кубики». В руке, опущенной вдоль бедра, он сжимал массивный, короткий и широкий боевой молот с квадратным, устрашающего вида обухом. Его голову скрывал тяжёлый, цельный шлем, по бокам которого вздымались вверх два загнутых, словно у разъярённого быка, стальных рога. Вся его фигура, от макушки до пят, дышала немой, непоколебимой и тяжёлой силой, и возникало стойкое ощущение, что сталь облегает его не как защитная амуниция, а как вторая, куда более твёрдая кожа.