Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 28)

Когда Богдан закончил, в трапезной на несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Первым нарушил её мэтр Зерелиус. Он не спеша поставил фарфоровую чашку на блюдце, и тонкий, чистый звук прозвучал неожиданно громко.

— Вы провели лишь беглый осмотр архива и уже нащупали эту нить. Впечатляет.

В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — лишь констатация факта, за которым стоял холодный профессиональный интерес.

— Достамир Скиталец добился большего за несколько дней, чем все лорды за полгода, — сказала леди Илана. Её голос прозвучал обволакивающе мягко, будто она делилась интимным секретом. Она произнесла их, глядя не на лордов, а на Богдана, и в её взгляде читалось нечто среднее между восхищением и насмешкой.

— Что вы намерены делать дальше, достамир? — продолжил Зерелиус, не отрывая своего птичьего взгляда. — Есть ли у вас план, или вы, как и все мы, бредёте в этом тумане на ощупь?

«План, — пронеслось в голове у Богдана с горькой усмешкой. — Выжить. Вот и весь мой план. Не дать себя убить».

Он чувствовал вес взглядов, плотный, как стены этой комнаты.

— Пока рано говорить о чём-то конкретном, мэтр, — сказал он вслух, и его голос прозвучал ровно и спокойно, без тени той внутренней усмешки. — Беглое знакомство с архивами уже дало направление. Сначала нужно углубиться в изучение. Пока нет полной картины, любое движение — это шаг впотьмах.

Он умолк. Его слова, лишённые пафоса и громких обещаний, повисли в воздухе, такие же плотные и несъедобные, как остывающая каша на блюде. Они не давали утешения, не рисовали побед, они предлагали только одну вещь — больше работы. Нудной, кропотливой, негероической работы с бумагами.

За столом воцарилось молчаливое, кивающее согласие. Келван кивнул раз, сжав губы, — он принял логику, но она его не радовала. Илана слегка склонила голову — её прогноз подтвердился: этот человек не бросался на стены с криком, он предпочитал сначала понять, из чего эта стена сложена. Зерелиус медленно моргнул, и в этом моргании было что-то вроде одобрения: методичность он уважал больше, чем лихую отвагу.

Даже Огнеза кивнула, её детское лицо стало сосредоточенным, будто она запоминала урок: прежде чем бежать, нужно узнать, куда и зачем.

Завтрак был окончен. Разговор иссяк, превратившись в тягостную паузу, которую больше нечего было наполнять.

Богдан отодвинул стул. Ножки с глухим, упругим скрипом проехались по каменным плитам пола. Звук был грубым, будничным, он разрушил последние следы торжественности и натянутого этикета. Это был звук человека, который встаёт, потому что дело сделано — не решено, не побеждено, а просто выложено на стол, как эти пустые тарелки. Теперь предстояло это дело делать.

Вернувшись в комнату, Богдан закрыл за собой дверь и на мгновение прислонился к прохладной каменной кладке. Воздух в комнате пахнул воском, дымом из камина и чем-то новым — густым, древесным ароматом, смешанным с лёгким паром. Он обвёл взглядом своё временное пристанище.

На привычном месте стоял резной стол, на каминной полке лежала потрёпанная хроника. Щит с гербом Келванов по-прежнему висел напротив окна. Но центр комнаты теперь занимала массивная бадья. Её бока, скреплённые тугими обручами, излучали тепло. Вода в ней дымилась лёгкой дымкой, а на поверхности плавали лепестки каких-то сушёных цветов и веточки хвои. Рядом на трёхногой табуретке стоял глиняный кувшин, из горлышка которого тоже вился пар. Рядом лежала стопка грубоватых, но чистых полотенец, кусок серого мыла в деревянной плошке и щётка из расщеплённого корня.

Богдан разделся и с наслаждением опустился в воду. Если можно так сказать. Чтобы хоть как-то погрузить торс, пришлось вытащить из бадьи ноги и нелепо перекинуть их через борт.

Горячая вода обняла его, как давно забытая роскошь. Он расслабился, откинув голову на жёсткий деревянный край. Пар щекотал лицо, смешиваясь с запахом хвои и сухих цветов. Он закрыл глаза от наслаждения и тут…

Тут дверь открылась без стука.

Вошли две девушки-служанки. Одна, полненькая и деловитая, несла большой кувшин, из которого валил густой пар. Другая, совсем юная и маленькая, прижимала к груди свежую стопку полотенец и мыльные принадлежности.

Богдан опешил, инстинктивно съёжившись в воде. Его лицо застыло в немом вопросе. Но служанок голый мужчина в бадье, судя по всему, не волновал. Они вошли с таким видом, будто им нужно было вынести ночной горшок.

Они занялись своим делом. Полненькая, не глядя на него, ловко выплеснула из кувшина кипяток прямо в бадью, прямо около его плеча. Младшая, с сосредоточенным видом, переложила принесённые вещи на свободное место на табуретке, поправила складки на полотенцах.

Они действовали синхронно и молчаливо, их движения были отработаны. Одна взяла мочалку и, обмакнув её в воду, принялась методично намыливать его спину. Другая в это время подобрала с пола брошенную одежду и, сморщив нос, аккуратно сложила её в сторонке.

Они не смотрели ему в лицо, не проявляли ни смущения, ни интереса. Их внимание было приковано к качеству выполнения задачи: достаточно ли горяча вода, хорошо ли мылится мыло. В их полной, абсолютной профессиональной отрешённости было что-то гипнотизирующее. Богдан сидел, замерши, чувствуя себя не человеком, а неким предметом мебели, который внезапно потребовал плановой очистки. Они обращались с ним с той же практичной, безличной заботой, с какой доят корову: важно получить результат, а не общаться с процессом.

Богдан хотел возразить, протестовать, вернуть себе статус разумного гостя, а не немытой посуды, — но не успел. Ему намылили голову. Основательно, с энтузиазмом, не пропустив ни одного участка. Пена попала в уши, щипала глаза, и он только беспомощно хмыкнул, когда толстые пальцы принялись энергично массировать его кожу головы. Это было одновременно дико и… странно приятно.

Затем одну из принесённых тряпиц окунули в почти кипящую воду, отжали и обмотали ему голову. Горячий, влажный компресс охватил лицо, закрыв глаза, и мир сузился до темноты, густого запаха хвои и шипения собственного дыхания под тканью. Пока его лицо парилось, вторая служанка, с тем же деловитым упорством, принялась тереть его тело мочалкой, будто отскабливая с деревянной столешницы застарелые пятна.

Через несколько минут компресс сняли. Прежде чем он успел сообразить, что происходит, на его щёки и подбородок легла густая, тёплая пена. Перед глазами мелькнуло узкое лезвие опасной бритвы, сверкнув в тусклом свете комнаты.

Богдан брился всегда сам. Хорошо наточенным ножом, как подсмотрел когда-то у пиратов. Это был быстрый, утилитарный ритуал, неудобный и малоэффективный, больше напоминающий заточку инструмента, чем уход за собой.

Холодное лезвие легло на кожу. Девушка, полненькая, стояла сбоку, её лицо было сосредоточено, как у хирурга. Она вела бритву уверенно, без суеты, одним длинным, плавным движением. Скребущий звук сбриваемой щетины заполнил тишину. Богдан замер, боясь даже сглотнуть. Но боли не было. Только непривычное ощущение абсолютной гладкости на очищенной коже.

И тут, сквозь абсурд и смущение, прорвалось другое чувство. Чистота. Не просто отсутствие грязи, а глубокая, почти забытая свежесть. Кожа, вымытая душистым мылом, выскобленная до розоватого оттенка, выбритая так, что щёки стали гладкими, как полированный камень. Он не чувствовал себя так… цивилизованно, наверное, с тех самых пор, как покинул свой мир с его душем и гелями. Это было неловко, унизительно в какой-то мере, но чертовски эффективно и, как ни странно, приятно.

Он сидел, неподвижный и почти благодарный, пока последний след пены не был смыт тёплой водой из кувшина, а на его плечи не набросили большое, грубое, но нагретое у камина полотенце.

Одна из девушек, та, что помладше, наконец посмотрела на него. Её взгляд был таким же отстранённо-деловым, как если бы она оценивала чистоту вымытого пола.

— Не нужно ли ещё что-нибудь, благодарь? — спросила она ровным голосом.

Богдан, всё ещё находясь под гипнозом их эффективности, только мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова. Девушки кивнули в унисон, словно получили ожидаемый ответ, и так же бесшумно, как и вошли, удалились, притворив за собой дверь.

В наступившей тишине он услышал их приглушённые голоса за толстой дверью:

— Ничего так… Сложен неплохо и корешок рабочий, — прозвучал сдержанный, оценивающий голос, вероятно, той, что брила.

— Да брось, — отозвался второй, более высокий и насмешливый. — Старый уже. Да и у нашего конюха корешок больше.

Богдан, покрасневший до корней волос (которые теперь пахли хвоей и щёлоком), вскочил, как ошпаренный. Он насухо вытерся, ощущая непривычную гладкость собственной кожи, и быстро, почти торопливо, стал натягивать чистую одежду, лежавшую теперь аккуратно сложенной на стуле. Желание сохранить это странное, новообретённое чувство «цивилизованности» боролось с диким смущением и обидной констатацией, что его только что… оценили по хозяйственно-физическим параметрам. И сравнили с конюхом. Не в его пользу.

«Баг! — разозлился он на себя, — как тебя в этом мире не унижали, в деревне волкодлаков каждый блохастый оборотень тебя шпынял! Ты драил палубу на пиратском корабле…. И ничего! А здесь пара деревенских девиц брякнули ерунду, и ты в краску. Соберись!»