Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 23)

Яром, всё ещё пылая обидой, выпалил первым:

— Сколько угодно, благодарь! У лорда Звенимира их трое! У моего отца — двое!

Лиас, кивнув в подтверждение, пробормотал:

— Да, практика показывает, что количество не регламентировано…

— Так! — Богдан резко взмахнул рукой, прерывая любые дальнейшие объяснения. Глаза его горели холодным огнём. — Тогда о чем вы спорите?

Он сделал шаг вперёд, и оба молодых человека невольно отпрянули.

— А теперь слушайте и выполняйте! — продолжил Богдан, и его слова падали, как удары молота по наковальне. — Ты, Яром, марш к киринам! Распряги, напои, проследи, чтобы ни одна не ушла далеко! А ты, Лиас, вместе с Огнезой займись костром и ужином! Я хочу видеть разбитый лагерь, горячий огонь и запах еды. А не двух недорослей, выясняющих, кто главнее в песочнице. Уловили суть?

— Так точно, благодарь! — почти хором выдохнули Яром и Лиас.

— Тогда за работу! А сцепитесь ещё раз — оба, с позором, отправитесь к своим отцам! Всё понятно?!

Подростки энергично закивали и бросились выполнять приказы. Яром, бросив на Лиаса последний угрюмый взгляд, направился к спокойно жующим траву киринам. Лиас, откашлявшись и снова поправив очки, вместе с Огнезой принялся раздувать сложенный из хвороста костёр. Богдан, отвернувшись, чтобы скрыть дрогнувший уголок губ, занялся починкой снятого с возка тента, натягивая его между двумя деревьями в виде просторного навеса. Раздраженно думая про себя: «Мне в попутчики достался пионеротряд!»

Вскоре над ручьём заплясали весёлые языки пламени, осветив готовящийся ужин. Лиас, демонстрируя практические знания, настрогал длинными тонкими щепками картофель и морковь, найденные в припасах. Огнеза, ловко орудуя небольшим ножом, нарезала кусками копчёную оленину и несколько луковиц. Всё это отправилось в подвешенный над костром чугунный котелок, куда Лиас затем долил воды из ручья и щедро насыпал ячневой крупы. Вскоре по лагерю пополз аромат сытной походной похлёбки — дымный, мясной, с ноткой поджаренного лука.

Яром, закончив с киринами, молча подошёл к костру, демонстративно игнорируя писаря, сел у огня и принялся точить на небольшом бруске свой охотничий нож, время от времени поглядывая на закипающий котелок.

Ужин прошёл в почти мирной, хоть и напряжённой тишине, нарушаемой только потрескиванием поленьев и звоном ложек о глиняные миски. Похлёбка оказалась на удивление вкусной — густой, наваристой, согревающей.

После ужина лагерь стал готовиться ко сну. Из возка достали запас одеял — грубоватые, но плотные и тёплые. Яром, закутавшись в одно из них, устроился рядом с киринами, которые, пофыркивая, дремали у ручья. Лиас, зябко поворачиваясь, лёг поближе к почти догоревшему костру, положив под голову свёрток с одеждой.

Богдан прислонился спиной к широкому стволу старого дерева, положив на колени рукоять Гракх. Огнеза, свернувшись калачиком в своём одеяле, устроилась рядом, подложив под голову край его плаща. Её дыхание скоро стало ровным и глубоким.

Тишина ночного леса обволакивала лагерь — глубокая, живая, наполненная стрекотом цикад, далёким уханьем совы и негромким журчанием ручья. Угли в костре изредка потрескивали, выбрасывая в темноту искорки, которые медленно гасли в прохладном воздухе. Где-то очень далеко, за холмами, прокричал волк — одинокий, протяжный звук, от которого Огнеза во сне чуть вздрогнула. Богдан не шевелился, лишь его глаза, отражавшие отблески углей, внимательно всматривались в тёмную чащу по ту сторону ручья. Он слушал ночь, эту древнюю, бесконечно чужую ему симфонию, и в его памяти всплывал детский стишок: «Не ходи по лесу в час теней, а то Тенепряд скрадёт тебя в пустоту».

Его пальцы сжали рукоять сабли чуть крепче.

Лагерь спал. Глубокий мрак, нарушаемый только редким потрескиванием углей и мерным дыханием спящих, окутал поляну у ручья. Воздух стал холодным и влажным, на траве появилась первая роса, сверкавшая в слабом свете угасающих углей.

Богдан дремал, его сознание висело на тонкой грани между сном и явью. Сквозь эту грань прорвалось ощущение — не звук, а низкая вибрация, идущая из глубин земли. Сперва едва уловимая, она нарастала, заставляя мелкие камешки на грунте едва заметно подрагивать. Вибрация обрела ритм и гул — тяжёлый, мерный стук множества копыт, бьющих по твёрдой грунтовой дороге. Тихое, встревоженное фырканье их собственных кирин у ручья, их нервное переступание с ноги на ногу, вторили этому приближающемуся гулу, наполняя тишину предчувствием.

Богдан открыл глаза. Его зрение, привыкшее к темноте, сразу устремилось к просвету между деревьями, откуда доносился шум. Вначале в черноте возникли два ослепительных шара света. Они плыли, покачиваясь на ходу, вырывая из тьмы куски дороги, придорожные кусты, стволы деревьев, окрашивая мир в резкие черно-белые тона. Это были стеклянные огненные фары, заключенные в бронзовые решётки и укрепленные по бокам высокой, угловатой кареты. Её корпус, выкрашенный в матово-чёрный цвет, поглощал свет, словно кусок ночи, отколовшийся и принявший форму. Лишь массивные стальные оковки по углам, толстые спицы колёс и массивная дверная фурнитура отбрасывали тусклые, жёлтые блики, подчеркивая вес и прочность экипажа.

Карету тянула четвёрка кирин. Это были животные явно породистые и дорогие. Их шерсть, гладкая и ухоженная, отливала тёмным глянцем в лучах фонарей — глубокий вороной цвет у двух крайних и тёмно-гнедой у внутренней пары. Мускулы под кожей играли ровными волнами при каждом шаге, шеи были выгнуты с горделивой силой. Сбруя — сложная конструкция из толстой, чёрной, отполированной кожи, украшенная неброскими, но качественными бляхами из тусклого серебра. Наголовники были отделаны той же кожей, а удила — матовым тёмным металлом. Эти кирины дышали дороговизной и отбором, их аллюр был ровным и мощным.

Возница восседал на козлах, и его силуэт, вырисовывавшийся на фоне чуть менее тёмного неба, поражал своими размерами. Ширина его плеч почти вдвое превосходила ширину сиденья, спина была прямой и негнущейся, как каменная плита. Он был закутан в длинный, тяжёлый плащ с огромным, нависающим капюшоном, полностью скрывавшим голову и лицо. Он не издавал ни звука. Его огромная рука в грубой кожаной перчатке время от времени вздымалась и опускалась с механической точностью. Длинный, чёрный кнут с толстой оплёткой пощёлкивал в воздухе над спинами животных, не касаясь их шерсти, но заставляя их поддерживать ровный аллюр. Каждый щелчок был сухим, отчётливым, как удар кости о кость.

Карета, грохоча низким гулом отлитых металлом колёс и рессор, поравнялась со стоянкой. Яркий свет фонарей на миг выхватил из тьмы скособоченный бок сломанного возка. Возница чуть повернул скрытую капюшоном голову в сторону лагеря. Свет скользнул по краю ткани, высветив грубые плетёные складки, но не проник внутрь, не показал и намёка на черты лица. Он лишь слегка, почти незаметно, натянул вожжи. Четвёрка кирин, повинуясь незримому приказу, синхронно сбавила ход, перейдя с тяжёлой рыси на быстрый, чёткий, почти церемонный шаг. Грохот стал приглушённее, но оттого ещё весомее и значительнее.

В этот момент Богдан, его взгляд цепкий и острый, разглядел заднюю часть кареты. На узких, укрепленных запятках, прижавшись спинами к чёрному лакированному кузову, сидели две фигуры. Они были закутаны в длинные плащи из плотной, тёмной материи, без единой светлой отделки, стёжки или украшения. Их лица, как и у возницы, скрывали глубокие, нависающие капюшоны, опущенные так низко, что не было видно даже подбородков. Одна фигура сидела прямо и неподвижно, как и человек на козлах, её поза была лишена какого-либо напряжения или расслабления — просто существование. Вторая, чуть меньшего роста, казалась съёжившейся, её плечи были поджаты, спина сгорблена, и в этой позе читалась не физическая слабость, а глубокая, тотальная покорность или сосредоточенность. Их руки в одинаковых тёмных перчатках, лишённых каких-либо узоров, крепко, почти впиваясь, держались за блестящие медные поручни. Ни одна из фигур не пошевелилась, не обернулась в сторону лагеря, не проявила ни малейшего интереса к свету, людям или сломанному экипажу. Они были частью кареты, её тёмным, молчаливым придатком.

Молчаливый гигант на козлах снова, без всякого видимого усилия, взмахнул кнутом. Тот же сухой щелчок. Кирины, почуяв знакомый жест, вновь взрыли землю копытами, набирая ход с пугающей плавностью и быстротой. Чёрная карета, миновав поляну, покатила дальше, её мощные рессоры мягко пружинили на неровностях. Свет её фонарей стал быстро уменьшаться, превращаясь из ослепляющих прожекторов в два размытых, дрожащих световых столба, затем в пару далёких, немигающих жёлтых точек, похожих на глаза огромного зверя, пока совсем не растворился в густой, непроглядной пелене ночи, поглотившей и звук. Рокот колёс и топот сменились нарастающей, всепоглощающей тишиной.

Богдан медленно, позвонок за позвонком, выпрямил спину, оторвав ее от ствола дерева. Его пальцы, одеревеневшие от долгого сжатия, разжали рукоять сабли. Он сделал глубокий, неслышный вдох, вбирая в себя холодный ночной воздух, пахнущий теперь не только дымом и сыростью, но и едва уловимым, чужим шлейфом — запахом дорожной пыли, качественной кожи сбруи и чего-то ещё, холодного и металлического, что не смогла унести с собой чёрная карета. Он перевёл взгляд на дорогу, теперь снова пустынную и тёмную, туда, где ещё несколько мгновений назад плыли те два всевидящих глаза.