Сергей Владимирович Казанцев – Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ (страница 21)

Воздух в коридоре сменился с запаха ладана и воска на резкий, чистый букет лекарственных трав. Дверь в лабораторию настоятеля была приоткрыта. Богдан постучал костяшками пальцев по тёмному дубу.

— Входите, — раздался изнутри сухой, узнаваемый голос.

Комната брата Илария была царством порядка и познания. Полки до самого потолка ломились от глиняных банок, стеклянных колб и пучков сушёных растений. В центре стоял массивный стол, заваленный ступками, весами и разложенными на пергаменте составами. Сам аббат, высокий и сухопарый, похожий на древнее дерево, склонился над толстой книгой. Его длинные пальцы с выпуклыми суставами перебирали страницы, шуршащие, как осенняя листва. Он поднял на гостей проницательные глаза.

— Достамир. Лекарь, — кивнул он, возвращаясь к разбору какого-то сизого мха. — Раненая, надеюсь, не разобрала ещё пол-обители? Её крики долетают даже сюда.

— Пока ограничилась одной деревянной миской и угрозами разнообразить монастырский хор, — сухо констатировал Богдан, подходя к столу. — Как её состояние?

— Тело заживает с упрямством дикого барса, — ответил Иларий, аккуратно откладывая пучок мха в сторону. — Швы чистые, воспаления нет. Силы возвращаются быстрее, чем рассудок. Её натура требует действия, а не лежания. Но если она сорвёт швы, следующая операция будет сложнее. Скажите ей, что мясо она получит, когда я буду уверен, что её плоть срослась, а не тогда, когда её живот этого потребует.

— Я передам, — усмехнулся Богдан. — Но мы пришли по другому поводу.

Брат Иларий медленно закрыл книгу, осознавая, чего хотят от него гости.

— Вас интересует наше скромное собрание свидетельств о Тенепряде, — констатировал он. Его чистый, без эмоций голос резал тишину лаборатории. — С тех пор как первая жертва Тенепряда была принесена к воротам обители, я завёл правило. Братья прилежно записывают все детали и отправляют в архив.

Он поднялся со своего табурета, и его тёмная ряса бесшумно скользнула по каменному полу. Со стены он снял массивную связку старинных железных ключей.

— Мы не ведём летописей великих битв или речей королей. Но историю наших земель мы ведём. Пусть даже печальную.

— Именно это мне и нужно, — твёрдо сказал Богдан.

— Тогда пойдёмте, — произнёс Иларий, направляясь к массивной дубовой двери в глубине кельи, окованной чёрным, потускневшим от времени металлом. — Архив находится внизу.

Ключ с громким щелчком повернулся в замке. Дверь со скрипом отворилась, открывая узкий спуск, вырубленный прямо в скальном основании обители. В лицо ударил волной холодный, сырой воздух, пропахший вековой пылью, запахом старого пергамента и чернил. Иларий взял с полки простую медную лампу, чиркнул кресалом, и тёплый, дрожащий свет озарил стёртые временем ступени, уходившие вниз, в зияющую темноту.

Он шагнул вперёд первым, его тёмный силуэт сливался с поглощающей свет глубиной.

— Тенепряд, — начал он, и его голос, усиленный каменным колодцем лестницы, приобрёл зловещий, многоголосый отзвук, — не зверь в том понимании, какого ищет лорд Яразин со своими облавами. Зверь убивает, чтобы есть, или защищает свою территорию. Его мотивы просты и понятны. А Тенепряд… он приходит не за жизнью плоти. Он приходит за светом внутри неё. Он высасывает не кровь, а саму память о тепле, красках, смыслах. Он будто забирает душу. Как демон из преисподней, что противится свету Без-Образного. Он оставляет после себя лишь ледяную пустоту. Опустошённую оболочку. Как можно победить мечом то, что похищает души, не касаясь тел?

Они миновали первую поворотную площадку. Лиас, спотыкаясь о неровный выступ, ухватился за холодную, мокрую от конденсата стену.

— Сегодня мы видели жертвы Тенепряда на мельнице. Там было иное, — твёрдо возразил Богдан, тщательно ставя ноги на скользкие ступени. — Там не пустые оболочки. Там — перегрызенные глотки, вспоротые артерии, следы когтей и зубов на земле. Это работа хищника.

В свете лампы, брошенном снизу вверх, лицо Илария казалось резко изрезанным тенями.

— Возможно, — его голос прозвучал примирительно, но без уступки. — Возможно, это лишь разные грани одной проклятой сущности. Одних, уже наполненных страхом до краёв, он опустошает. Других, тех, кто встречает угрозу с яростью, с огнём сопротивления в глазах… Таких он убивает жестоко. Да хранит нас Без-Образный.

Они достигли низа. Перед ними зияла ещё одна дверь, на сей раз из чёрного, смолистого дерева, испещрённого строгими геометрическими узорами. Иларий вставил второй, самый большой ключ. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком.

— Мы записываем всё, — сказал аббат, толкая дверь. — Вплоть до узора на платке в окоченевшей руке или последнего обрывка фразы, выдохнутого тем, чей разум ещё цеплялся за реальность. Надеюсь, ваша решимость крепка, достамир. Ибо вы будете читать не отчёты. Вы будете прикасаться к самому страху, отлитому в строки.

Дверь отворилась. Медный свет лампы Илария вполз в просторное подземное помещение, и по стенам заплясали гигантские, трясущиеся тени. Воздух здесь стоял неподвижный, сухой и холодный, как в гробнице. Полки. Бесконечные полки из тёмного дерева, уходящие в темноту, заполненные до отказа аккуратно стоящими свитками и толстыми кожаными фолиантами. На длинных дубовых столах лежали развёрнутые пергаменты, прижатые по углам полированными речными камнями. В дальнем конце комнаты тлели угли в небольшой жаровне, давая едва заметное тепло и ещё больше усиливая ощущение древности и заброшенности.

Лиас ахнул, и это был ах не страха, а благоговейного трепета учёного, нашедшего потерянную библиотеку Александрии. Он снял очки, протёр их краем плаща, надел снова, его взгляд жадно скользил по корешкам.

Брат Иларий поставил лампу на центральный стол.

— Здесь начало. Самые ранние записи. Работайте. Огонь в жаровне можно раздуть. Я оставлю вам лампу. У меня вечерняя молитва. — Он повернулся к выходу, его фигура на мгновение застыла в дверном проёме. — Будьте осторожны, достамир. Вы ищете «зверя». Но помните — некоторые твари начинают охоту именно тогда, когда на них начинают охотиться.

Дверь закрылась, и тишина архива обрушилась окончательно.

Медный свет лампы брата Илария отбрасывал на стеллажи, уходящие в темноту, длинные, пляшущие тени, превращая свитки в стаи спящих летучих мышей.

Богдан протянул руку к ближайшей полке и снял первый попавшийся кожаный переплёт. С переплёта тяжёлой книги поднялось облачко пыли, заставившее его на мгновение отвернуться и сморщиться. Он раскрыл массивную обложку, и под его пальцами зашуршали плотные листы пергамента, никак не скреплённые между собой. Уставные, аккуратные строки были выведены чёрными чернилами, уже успевшими поблёкнуть. Напротив, за длинным дубовым столом, Лиас уже устроился для работы. Перед ним лежали три стопки пергаментов, аккуратно извлечённые из кожаных папок. Его острый нос почти касался верхнего листа, а взгляд, за стеклянными линзами очков, двигался по строчкам с привычной, жадной сосредоточенностью.

— Лиас, — начал Богдан, медленно перелистывая страницу с описанием очередного пропавшего пастуха. — Меня, прежде всего, интересуют необычные случаи нападения. Я не могу понять, почему такие различия. Одних зверь доводит до слабоумия, других загрызает. Есть ли в этом логика?

Писарь оторвался от текста, поправил очки, съехавшие на кончик носа. Его лицо в тусклом свете казалось ещё более бледным и сосредоточенным.

— Разве аббат Иларий не высказал свою теорию? — спросил он, понизив голос, будто в этом каменном склепе кто-то мог их подслушать. — Ярость в глазах. Храбрость. Аббат считает, что те, кто оказывал сопротивление, кто встречал угрозу с оружием в руках или с вызовом в сердце, — те и погибали насильственной смертью. Их дух, их яростный свет, возможно, было сложнее погасить тихо. Проще уничтожить источник.

— Возможно, — согласился Богдан, но в его голосе звучала лёгкая скептическая нотка. — Только вот от стражников на мельнице так разило спиртным… Сомнительно, чтобы в тот момент в их глазах горел священный огонь сопротивления. Скорее, туманное недоумение. Аббат — человек глубоко верующий. Думаю, он просто идеалист.

— Иди… кто? — переспросил Лиас, нахмурившись.

— Наивный человек, — поправился Богдан, откладывая первый фолиант и беря следующий. — Он видит мир через призму борьбы духа и тьмы. Но зверь, даже наделённый колдовской силой, может руководствоваться и более простыми инстинктами. Или капризом.

Они погрузились в работу. Часы, измеряемые лишь потребностью переставить лампу и раздуть жаровню, текли медленно. Лиас читал вслух отрывки, его голос, обычно немного дрожащий, в этой гробничной тишине звучал чётко и громко, озвучивая чужую боль. «…тело лесоруба Керта обнаружено в полумиле от заимки. Признаков борьбы нет. Лицо застыло в выражении крайнего ужаса. Ни ран, ни ссадин…» «…девушка Элда, возвращавшаяся с поля, найдена сидящей под дубом. Не реагирует на речь, непрестанно шепчет: «Он в воде, он смотрит из воды…»

Случаи сливались в однообразную, леденящую душу картину. Но Богдан, чей ум жаждал закономерностей, начал вычленять частности.

— Обрати внимание, — сказал он, указывая пальцем на два развёрнутых свитка. — Вот этот случай: нападение на семейную пару. Ехали со свадьбы дочери, в телеге. Следы зубов, описанные как «рваные раны на шее и плечах, напоминающие укус огромного пса». Странный случай.