Сергей Вишняков – Преторианцы (страница 41)

– Август, ты сделал бы мой дом самым счастливым в Риме, если бы пришел на свадьбу моей дочери! – произнес Дидий Юлиан и заискивающе улыбнулся. – Она и Корнелий Репетин стали бы рассказывать об этом своим детям. Великий Публий Гельвий Пертинакс, император, мудрейший и справедливейший, оказал честь их семье, и частичка твоей выдающейся души была бы в их детях.

Пертинакс обнял Дидия Юлиана.

– Я постараюсь прийти.

Тем временем Флавия Тициана занимала беседой Манлию Сканиллу, Дидию Клару и Корнелия Репетина. В отличие от мужа, Тициана радовалась любому приему во дворце, ведь она не упускала случая показать свои драгоценности и блеснуть знаниями. Она чувствовала себя настолько уверенно в вопросах политики, экономики и искусства, что ей хотелось стать, как Ливия при Октавиане Августе, – не просто женой и союзницей во всем, но и самым важным советником. Мешал ей в этом сам Пертинакс. Высоко ценя интеллект жены, он все же не допускал, чтобы ее советы имели решающее значение в принятии решений. Он слушал жену, но потом сам тщательно анализировал и либо откладывал ее рекомендации на потом, либо видоизменял их. Пока Тициана с этим молча соглашалась, но на втором месяце правления Пертинакса такое соглашательство становилось невмоготу.

Манлия Скантилла, видя перед собой еще молодую, очень умную и представительную императрицу, люто ненавидела ее. Тициана говорила о скором прибытии послов из Парфии и какие это сулит перспективы дальнейшему мирному сосуществованию между двумя державами, ведь царь Вологез IV явно стремиться взять над Римом реванш за потерянную при его отце северную Месопотамию. Потом она сообщила об открытии нового крупного серебряного рудника во Фракии, после чего перешла на обсуждение работ ювелира, недавно переселившегося в Рим из Таррагоны, который за какие-нибудь полгода стал безумно популярен, хотя, на вкус Тицианы, его изделия ничем выдающимся не отличаются. При этом Тициана упомянула, что раньше ювелирное искусство было намного лучше, доказательством чего служит ее ожерелье, которому не менее трехсот лет.

Зная, что под слоем румян и белил она все равно выглядит, по сравнению даже с невыдающейся внешностью Тицианы, дольно уродливо, Скантилла под дежурной улыбкой еле сдерживала бешенство. Легкое щебетание императрицы отдавалось в голове жены Дидия Юлиана ударами весел триремы, находящейся в погоне за врагом.

– А что же Элий? – спросила Манлия Скантилла, когда императрица ненадолго умолкла. – Может быть, он споет для нас сегодня? Он так хорошо недавно выступил у нас. Все гости были в восторге.

– Элий сейчас немного простудился и не в голосе! Извини, Манлия, может, в следующий раз.

– Ах, как жаль! Желаю ему скорейшего выздоровления!

– Спасибо! Гален осмотрел Элия и нашел, что он болен совсем неопасно, несложные процедуры несколько дней, и он снова запоет, как соловей.

– Ты о нем так беспокоишься… сразу видно, Элий для тебя многое значит!

Тициана усмехнулась, ничего не ответив.

– Ты к нему особенно расположена, – продолжала Манлия Скантилла. – И Элий действительно так хорош?

– Ты же слышала его голос, Манлия.

– Я не о голосе.

– Гм! Он великолепен. – Тициана слегка покраснела.

– Сенатор Секст Капитолин тоже так сказал, – с торжествующей улыбкой произнесла Скантилла.

– Сенатору понравилось пение Элия? Это неудивительно. Нет такого человека, кто не заслушался бы его голосом.

– Но Капитолин говорил не о голосе, а о том, как ему было хорошо вдвоем с Элием.

Тициана словно окаменела. Глаза Скантиллы блестели хищным огнем, словно у Медузы горгоны. Она смотрела на императрицу и в душе праздновала над ней маленькую победу. Пусть эта слишком умная и утонченная Тициана хлебнет полным ртом мерзкую измену Элия.

В зал вошла Марция. Прекрасная, как Венера, роскошно одетая, с легким шлейфом нежнейших цветочных духов, она шла медленно, свысока глядя на всех присутствующих. Она вся светилась счастьем. Корнелий Репетин сразу же забыл свою невесту и, прервав с ней негромкий разговор, уставился на Марцию, любуясь ею. Манлия Скантилла почувствовала себя неуютно рядом с неотразимой красотой и, видя замешательство будущего зятя, побоялась, как бы Марция не увлекла Репетина. Тициана, уязвленная Скантиллой, не могла выносить счастливого вида Марции. Она всегда недолюбливала бывшую любовницу Коммода, завидуя ее красоте и популярности, а после того как Марция вышла замуж за Эклекта и стала жить во дворце, Тициана тихо возненавидела ее. Ведь она знала, что хоть Пертинакс не позволяет себе лишнего, но часто смотрит на Марцию с вожделением, а сама Марция несколько раз пыталась соблазнить ее мужа, чтобы возобладать над ним, и пусть у нее ничего не вышло, но, возможно, это только пока.

Поприветствовав всех, Марция возлегла за столом.

Корнелий Репетин услужливо налил ей вина и выказал свое восхищение.

Дидия Клара побледнела и взглянула на мать.

– В подвале нашего дома неожиданно развелось много крыс, – произнесла Манлия Скантилла. – Они просто чудовищны! Марция, ты не посоветуешь мне какой-нибудь яд?

– Почему ты спрашиваешь именно меня? – удивилась Марция, чуя подвох в вопросе. – Во дворце крыс нет. Эклект ничего мне такого не говорил. Откуда я могу знать?

– Ну как же? Весь Рим считает, что ты самая опытная в ядах. Ты же отравила Коммода.

«И опять этот хищный огонь в глазах Скантиллы и опять эта ее мерзкая улыбка», – подумала Тициана, но, так как удар был обращен в сторону ненавистной Марции, она решила обязательно поддержать его.

– Если у тебя еще остался тот яд, Марция, лучше отдай его Скантилле, – сказала Тициана. – Пусть она травит своих крыс, а то боюсь, как бы кто случайно не пробрался в твою спальню и не похитил его, а потом убил нас всех. Ведь в твою спальню легко забираются воры, как в случае с кубком Эклекта.

Марция была готова к атаке на себя и с невозмутимой улыбкой ответила:

– Мой яд, как ты говоришь, Тициана, помог Пертинаксу занять трон, а тебе стать императрицей. Думаю, если я отдам тебе его, то яд стоит поместить в самую красивую склянку из цветного стекла и поставить на видное место, словно памятную достопримечательность, и показывать всем посетителям дворца. Тебе же, Скантилла, я посоветую завести котов, а яд лучше оставлю Тициане, и не потому, что мне жалко, я сама не люблю крыс и сочувствую тем, у кого они есть, а потому что яд этот очень вреден для кожи в старости, его запах углубляет морщины, кожа шелушится и слезает, и не помогают никакие румяна и крема. Человек становится очень уродлив. Я не хочу, чтобы ты рисковала собой, Скантилла. Тициана, не волнуйся, яд так действует только на старую кожу, для молодой, ухоженной кожи он безопасен.

Скантилла в бешенстве закусила губу. Ее ударили в самое больное место. Тициана встала из-за стола и ледяным тоном произнесла:

– Марция, если у тебя еще остался тот яд, ты должна немедленно от него избавиться! Я приказываю тебе!

– Я так и поступлю, дорогая Тициана, но подожду, когда Пертинакс лично придет ко мне и прикажет сделать это. Я очень буду его ждать и только при нем избавлюсь от яда.

Глава двенадцатая

Марция постучала в дверь. Послышалось шарканье, и старик Филипп из Тралл впустил ее в комнату.

– Как Квинтиллиан?

– Спит, госпожа.

– Хорошо, я подожду, когда он проснется. А ты можешь пойти по своим делам.

– Если я помешаю, то так и скажи. А по каким делам мне идти? Дел нет. Родных-то у меня не осталось.

– А ты сходи к своим братьям по вере. Наверняка кто-то из них живет неподалеку.

– Хорошо, я пойду.

– Вот возьми денарии, купи что-нибудь поесть.

Филипп из Тралл взял горсть монет, спрятал в складках одежды и, поклонившись, вышел.

Марция сняла плащ с капюшоном, который натягивала, чтобы ее никто не узнал, повесила его на крюк у двери и вошла в комнату.

Квинтиллиан спал, повернувшись к ней лицом. Дыхание его было тихим, спокойным, кожа больше не горела огнем, как прежде. Марция зажгла еще несколько лампад и села напротив кровати на стул.

После ранения Квинтиллиана он недолго оставался в хибаре христианина Филиппа. Через пару дней Марция сняла домик неподалеку от театра Марцелла – чистый, небольшой, уютный. Когда-то он был частью большого склада, но потом владелец склада разорился, и помещение продали, разделили, построили внутри стены, и получилось несколько прилепленных друг к другу домов. С помощью Нарцисса и трех немых рабов Квинтиллиана перенесли сюда.

Марция старалась навещать возлюбленного как можно чаще, но все равно получалось не более двух раз в неделю, иначе ее отлучки из дворца могли вызвать подозрение. Филипп из Тралл, которого Марция во имя христианского милосердия уговорила переехать в этот дом, быстро привык к раненому и выхаживал Квинтиллиана, словно это был его сын.

Она смотрела на Марка, и на душе становилось тепло и светло. Притворство и ложь остались за пределами этой комнаты – во дворце на Палатине, на улицах Рима. Этот маленький дом словно стоял где-то далеко за пределами всего суетного, злого и несправедливого мира. Последний раз Марция чувствовала такое спокойствие и уют в детстве, в доме своего отца – Марка Сабиниана, который был вольноотпущенником императора Луция Вера, соправителя Марка Аврелия. Марция считала, более доброго и нежного отца не существует на свете. Долго живя при дворе, ее Марк Сабиниан умудрился сохранить честность и порядочность и безумно любил единственную дочь. Отец исповедовал философию стоиков и часто повторял дочери высказывание Марка Аврелия: «Будь подобен скале: волны беспрестанно разбиваются о нее, она же стоит недвижимо, и вокруг нее стихают взволнованные воды». Эти слова Марция пронесла через годы своей жизни, как главный завет. Отец мало верил в богов и потому легко допустил к дочери раба Гиацинта, исповедующего христианство, ведь он считал эту веру еще одной философской школой. Гиацинт воспитывал маленькую девочку в духе любви и сострадания. Этот человек тоже всегда вспоминался Марции, как только она думала об отце. Вера Гиацинта была сильна. Вера делала его непоколебимым, одухотворенным и это очень нравилось Марции. Часто бывая при императорском дворе, она не раз видела пренебрежение старой римской религией со стороны знаменитых патрициев, их смех над обычаями предков, бездушное выполнение необходимых религиозных обрядов во время празднеств. Боги, изваянные в мраморе, отлитые из бронзы и золота, всюду окружали Марцию, они были красивы и величественны, но холодны и безразличны ко всему, как и положено камню и металлу. А Иисус Христос жил в каждом слове Гиацинта, и казалось, что через грустный, чистый взгляд глубоко верующего раба смотрит на Марцию его бог.