Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 30)

Из Франции пришло письмо от королевы Бланки Кастильской, в нем она просила Людовика вернуться домой, всерьез опасаясь, что король Англии Генрих III начнет вторжение во французские земли, так как во время прошлой войны договор с ним не был подписан. Кроме того, поражение в Египте тяжело сказалось на состояния умов в государстве. Начались волнения и возмущения, ведь впустую были потрачены огромные деньги с налогов и погибло очень много людей. Людовик подумал, что, возможно, мать просто хочет, чтобы ее сын был рядом с ней и потому преувеличивает опасность для французской короны. Все же король решил спросить мнения у всех сеньоров, что прибыли с ним из Египта, как ему следует поступить, собрав совет в городской цитадели. Так как сеньоры знали настроения друг друга, они накануне уже обсудили все, что скажут. Однако же никто не хотел прослыть перед королем человеком малодушным и высказать сомнение в целесообразности дальнейшего пребывания в Акре. Поэтому решили, что за большинство выскажется Ги де Мовуазен, сеньор де Росни.

Король появился перед своими людьми, одетый просто, сел на обычный табурет. Он словно бы хотел вновь перенестись на некоторое время назад, когда все присутствующие только-только получили свободу и были просты в своих помыслах и просто радовались, что самое плохое уже позади.

– Сеньоры, друзья мои, братья! – начал король, обводя внимательным взглядом всех собравшихся. – Я всегда советовался с вами. Хочу и сейчас спросить, как мне поступить – уезжать во Францию или оставаться?

– Ваше величество! – сказал граф де Пуатье. – Мы все обдумали заранее. Вот господин де Росни скажет вам за нас всех.

Ги де Мовуазен поднялся с лавки с тяжелым сердцем. Братья короля, главные инициаторы завершения похода, взвалили на него обязанность сказать слова, которые посчитали выше своего достоинства высказать сами.

– Ваше величество, ваши братья и присутствующие здесь сеньоры пришли к выводу, что вы не можете оставаться в Акре без урона для вашей чести и вашего королевства. Почти три тысячи рыцарей отправились с вами в поход, но из них сейчас здесь присутствует меньше ста человек – все, кто остался жив и не в плену. Мы советуем вашему величеству возвращаться во Францию. Там вы сможете набрать себе новых людей, деньги, а потом вернетесь и отомстите врагам Господа за все понесенные потери.

В речи Мовуазена, сказанной быстро и неуверенно, король четко слышал слова своих братьев. Про три тысячи рыцарей в начале похода и менее сотни оставшихся сейчас явно велел сказать Альфонс де Пуатье. Он никак не мог смириться с такими чудовищными потерями. И это он еще не упомянул семнадцать тысяч простых воинов и слуг! Ну а про уловку со сбором людей и денег и возвращением ради мести, наверное, велел сказать граф Анжуйский. Знает же, как это все непросто и дело это не одного года.

– Спасибо, сеньор де Росни. Вы сделали, как вам велели, – мрачно проговорил король. – Но все же я хотел бы услышать каждого из присутствующих. Пусть каждый из вас, господа, с которыми мы прошли все беды и выжили, пусть скажет мне лично, глядя в глаза, что он думает. Пусть первым будет граф де Пуатье.

Средний брат короля поднялся нехотя. Он не желал говорить, чтобы в первую очередь не расстраивать короля, который прекрасно знал позицию Альфонса. Но раз уж король сам хочет, значит, надо высказаться. Подбирая слова, чтобы по возможности меньше ранить брата, граф де Пуатье произнес:

– Ваше величество, все закончилось. Нет армии, нет денег, нет смысла держаться за призрачность обещаний и клятв. Поймите, это – всё! Всё! Нам не удалось, несмотря на большую армию и тщательную подготовку. Видимо, Бог не с нами сейчас. Вернитесь домой, к нашей матушке, к нашим людям, вы нужны там. Вы думаете, оставшись в Акре, вы сможете продолжить поход? Но как, с кем? Хотите пойти на Иерусалим с нами, коих здесь и не наберется ста человек? С малочисленными гарнизонами христианских крепостей и городов Святой земли, чтобы окончательно оставить эти крепости без защитников? Мы, конечно, готовы умереть за вас. Но стоит ли это делать? Иерусалим – это мечта многих поколений до нас и после нас. Пусть она останется мечтой. Подумайте о своих детях во Франции. Я говорю не только о ваших детях с королевой, а обо всем народе. Возвращайтесь и будьте с вашим народом.

После этих слов повисло молчание. Никто из сеньоров не знал, что можно еще сказать, более исчерпывающее. Король тоже молчал, задумавшись, не глядя на Альфонса де Пуатье. Наконец он сухо произнес:

– Спасибо, брат. Граф Анжуйский, что скажете вы?

Младший брат короля не думал, что какие-либо разговоры продолжатся после слов графа де Пуатье. Он с недоумением поднялся, огляделся и просто сказал:

– Ваше величество, давайте домой. Мы все устали.

– Искренно, – заметил Людовик. – Кто еще устал? Герцог Бургундский, какова ваша усталость?

– Я второй раз участвую в крестовом походе, все вы здесь это знаете, – кусая ус, произнес герцог. – Я правда верил, что при такой подготовке, что провел наш король, поход не может окончиться неудачей, в отличие от нашего, когда мы импульсивно отправились с Тибо Шампанским биться за Иерусалим. Но если даже такая армия, как была у вашего величества в Египте, не смогла победить, то, наверное, все уже бессмысленно. У каждого из нас не осталось не только людей, но даже денег, мы постоянно занимаем, чтобы как-то прожить в Акре.

– Понял, – резко оборвал герцога король. – Жан де Валери, мой верный, храбрый рыцарь, что скажешь ты?

Жан де Валери всегда без страха смотрел в лицо смерти, но сейчас не мог поднять глаз на короля.

– Ваше величество, возвращайтесь домой, и мы с радостью последуем за вами.

– Эрар де Валери, теперь вы!

– Ваше величество, я согласен с братом и другими сеньорами. Хвала Господу, что вы живы и смогли выкупиться из плена. Стоит ли дальше искушать судьбу? Если бы был жив Филипп де Нантей, он бы тоже не сказал иного.

– Не говорите за Нантея, Валери! – строго сказал король. – Нантей был рыцарь непоколебимой твердости, я приложу все усилия, чтобы люди сохранили в веках его песни. Мне кажется, он думал бы иначе, чем вы.

– Прошу прощения у всего совета и у вас, ваше величество, что я не по очереди, но я бы хотел сказать, – подал голос граф Яффы Жан д'Ибелин.

– Говорите, граф, – с надеждой отозвался король.

– Многие здесь могут подумать, что я забочусь лишь о собственной выгоде. Ну и пусть. Яффа – на самой границе с сарацинскими землями, мне есть о чем призадуматься, если ваше величество отправится на родину. Господа, если король Франции примет решение продлить военную кампанию на следующий год, я почту за огромную честь присоединиться к нему со своими скромными силами.

Людовик улыбнулся. Однако графа Яффы никто вслух не поддержал.

Жан де Жуанвиль подал голос:

– Если ваше величество вернется домой, то кто сможет позаботиться о выкупе наших пленников? Сеньоры, вы забыли, что наши люди в плену у сарацин? Пленных тысячи! Продолжать переговоры из Акры намного лучше, чем из далекого отсюда Парижа.

Людовик отправился к королеве.

По случаю совета Карл Анжуйский пришел в цитадель вместе с женой Беатрис, а она принесла с собой дочку Бланку. В будуаре Маргариты Прованской кроме Беатрис была еще и Матильда Брабантская, вдова Роберта д'Артуа, с малышом Робертом II. Матильда жила в цитадели, не разлучаясь с королевой. Таким образом, два мальчика – Жан Тристан и Роберт II – часто находились вместе в одной комнате, лежа в соседних колыбельках. Жена Альфонса де Пуатье, Жанна Тулузская, не имевшая детей и очень переживавшая из-за этого, чуждалась общества своих родственниц по мужу, тем более каждая из них была с ребенком на руках. Время, проведенное в Дамиетте в ожидании мужей, совершенно не сблизило Жанну с королевой, Матильдой и Беатрис. Она завидовала им, носившим под сердцем дитя. Поэтому и в день совета Жанна Тулузская осталась в доме, снятом графом.

Людовик услышал голоса за неплотно притворенной дверью и остановился. Он внимал, как малыши агукают, а матери негромко беседуют. Король тихонько открыл дверь и вошел, жестом давая понять, что его не надо приветствовать.

– Совет закончился? – спросила Маргарита.

– Да, – спокойно ответил король и присел рядом с колыбелькой сына, смотря на мальчика, внимательно глядящего на отца.

– Что же теперь, ваше величество? – поинтересовалась Матильда Брабантская, гладя Роберта по головке.

Людовик видел, как горе потери мужа изменило красавицу Матильду. Морщины от постоянных слез бороздили уголки глаз двадцатишестилетней герцогини, под глазами синева, мешки. Но с какой огромной нежностью она гладила, прижимала к себе сына, говорила о нем с придыханием! Любовь к погибшему мужу она полностью перенесла на своего малыша. Дышала его легким дыханием, тревожилась до безумия, если по ночам Роберт II вел себя очень тихо, лежал неподвижно, долго не двигаясь.

Беатрис Прованская, родив Бланку, осталась все такой же маленькой стройной девчонкой, юной, совсем не похожей на настоящую мать. Пышное платье, купленное мужем, нисколько не делало ее более взрослой, скорее наоборот, подчеркивало ее молодость, одетую странно, не по возрасту. Беатрис клала в колыбель к дочке куклу, с которой когда-то сама играла в детстве, и казалось, что жена Карла Анжуйского вовсе не мама крошке Беатрис, а всего лишь старшая сестра.