Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 29)
И вдруг все разом закончилось.
Дверь открылась, и тюремщик, зажимая нос от жуткой вони, вывел на свет тощего, словно скелет, грязного, оборванного полуседого Бертрана и повел его по улице Мансуры. У Бертрана не было сил, он упал. Тюремщик пнул его ногой. Но Бертран не мог подняться. Тогда тюремщик оставил его лежащим в пыли и вернулся с кувшином молока, напоил пленника, дал пожевать лепешку. После того как Атталь подкрепился, он сорвал с него рубище и дал какие-то свои обноски, но значительно более чистые, чем то, в чем был пленник. Тюремщик хотел забрать у него и грязный платок, но Бертран вцепился в него и не отпускал.
Тюремщик, поддерживая Бертрана, посадил его на телегу и вывез из города. Бертран увидел тысячи христиан, связанных, ждущих погрузки на галеры. Все они были грязны, оборваны и многие истощены.
– Что это? Что происходит? – спросил Бертран, когда тюремщик спустил его с телеги и оставил рядом с толпой. – Какой месяц сейчас? Где армия?
– Эх, бедолага, – глядя на культю его руки, отвечали ему, – давно ты в плену? Армии больше нет. Мы проиграли! Король выкупает себя из плена. А нас всех отправляют в каирские тюрьмы.
– В тюрьму? Меня только что вывели из тюрьмы в Мансуре. Не хочу обратно в тюрьму! Мне нельзя туда! Я чуть не умер! – стенал Бертран, с ужасом представляя, что опять начнутся избивания, морение голодом, требования отречься от веры.
– Ничего не поделаешь, – обреченно ответили ему. – Такая наша доля. Бог отвернулся от нас. Говорят, король нас выкупит. Но доживем ли мы до этого дня?
Бертран поднял голову, с наслаждением подставляя лицо солнцу, понимая, что скоро опять погрузится во тьму и все начнется сначала.
Часть вторая. Святая земля
Глава десятая. Король в Акре
Итальянские корабли с оставшимися крестоносцами плыли из Дамиетты в Акру шесть дней. У короля Людовика была лишь та черная одежда с золотыми пуговицами, что ему подарил Туран-шах. Ни на одном корабле ничего не было приготовлено для того, чтобы выкупленные из плена сеньоры путешествовали с удобствами. Ни постельного белья, ни сменной одежды никто не успел заготовить. Поэтому все, в том числе и король, спали на соломенных тюфяках.
Людовик проводил время в компании Жана де Жуанвиля, рассказывая ему, как его взяли в плен, а сенешаль Шампани – как он проводил время в плену. Теперь, когда все закончилось, король полностью предался скорби по поводу гибели Роберта д'Артуа, виня, в том числе и себя, в том, что не уберег брата. Он переживал, как перенесет это мать, Бланка, когда ей принесут во Францию весть о смерти сына. Король скорбел и обо всех, кто умер в его походе. Находясь постоянно в подавленном настроении, он мало ел, хотя по-прежнему нуждался в хорошем питании. Людовику необходимо было поделиться своими горестями с близким человеком. Но его не было. Альфонс де Пуатье плыл на другом корабле, и он сразу показал, что резко отдалился от брата, Карл Анжуйский также не выказывал братских чувств. Молодой граф устал от лишений, ему не терпелось увидеть жену и малютку-дочь, забыть горечь поражения и начать жить опять беззаботной жизнью. Ему хотелось забыть и плен, и голод, и унизительную сдачу армии, и все невзгоды. Он считал, как и граф де Пуатье, что за все плохое, что случилось с ними, в ответе только один человек – старший брат, увлекший цвет французского рыцарства на смерть.
Карл Анжуйский избегал Людовика. Ел отдельно от него, при встрече обменивался самыми незначительными фразами. Людовик видел холодность младшего брата и очень страдал. Карл проводил время за игрой в кости или выпивкой. Королю стало обидно, что Карл так относится к нему, молча возлагая всю вину на королевские плечи. Узнав, что брат, сидя на корме, играет в кости с маршалом Готье де Немуром, он, шатаясь от нездоровья, вызванного качкой судна, пошел к ним.
Карл даже не поднял головы, когда король остановился в шаге от него и строго смотрел, как граф Анжуйский и маршал азартно наблюдают за тем, как выпадут кости и кто сколько очков получит. Людовик в гневе схватил доску для игры вместе с костями и выкинул ее за борт. Карл Анжуйский, смерив короля ледяным взглядом, встал и ушел, а Готье де Немур с удовольствием сгреб все выигранные деньги.
Наконец показался большой город-крепость, главный порт и главный город христианского Востока в отсутствие Иерусалима – Сен-Жан д'Акр, или просто Акра. В городском порту и на рейде стояло множество кораблей из разных уголков Европы. Со стороны суши город защищали два ряда высоких стен с башнями, на которых реяли стяги Иерусалимского королевства, тамплиеров и госпитальеров. Мощный замок тамплиеров возвышался над гаванью Акры. Завидя идущие парусники, горожане, рыцари, священнослужители высыпали в порт, так как знали, что должен прибыть король Франции.
Людовик с удовлетворением смотрел на каменный исполин – Акру, веря, что отсюда можно начать новое наступление на сарацин. Но думать о нем не хотелось, а хотелось одного – обнять сына и жену. Стоя на носу корабля рядом с Жоффруа де Сержином, держащим развернутой Орифламму, король высматривал в толпе рыцарей свою жену. Все махали прибывающим кораблям, кричали приветствия. Вдруг все расступились и появился папский легат Эд де Шатору. Рядом с ним шла Маргарита, одетая в роскошное шелковое платье, украшенная драгоценностями, ее головка несла корону, а губы и глаза королевы излучали великую радость воссоединения с мужем.
Людовик же в своей скромной черной одежде, похожий на купца, но никак не на короля, мог легко затеряться среди своих спутников, как и он, выглядевших весьма уныло, неряшливо. И хоть внешний вид возвращающихся крестоносцев точно соответствовал результатам похода, их все равно встречали, словно победителей.
Маргарита бросилась к мужу, как только Людовик сошел на берег, и он крепко обнял жену под одобрительные крики народа. В тот день ему больше никого не хотелось видеть, кроме жены и сына. И Людовик закрылся с двумя самыми близкими своими людьми в комнате городской цитадели и просто лежал, положив голову на колени Маргариты, а малютка Жан дремал в кроватке рядом, чмокая губами большой пальчик на правой ручке.
Наступили дни лени, тишины и любви. Королю необходимо было отдохнуть душой от всего, что пришлось пережить за целый год пребывания в Египте. Он гулял по Акре, беседовал с людьми, стараясь узнать их настроения. Город был разделен на кварталы, в которых жили и управляли генуэзцы, венецианцы, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы. Везде стояли церкви, склады, арсеналы, торговые лавки, на узких улочках народ вел бойкую торговлю. Люди жили скученно, их было много. Каждый торговец имел оружие, будучи, кроме продавца, одновременно и воином. Итальянская и французская речь, слышимая всюду, часто сопровождалась немецкой, греческой, арабской. Пока Иерусалим находился в лапах врага, именно Акра являлась центром притяжения всех торговцев, пилигримов и рыцарей, приходящих на Восток.
Летняя жара заставляла скрываться в темных каменных залах, где Людовик беседовал с вассалами, рыцарями орденов, узнавая ход дел. Несмотря на поражение в Египте, весь христианский Восток с надеждой смотрел на короля. Его имя по-прежнему вселяло надежду в баронов и рыцарей маленьких государств Сирии и Палестины и настороженное уважение со стороны мусульманского мира. И граф Яффы, и простые венецианские и генуэзские купцы, сколотившие состояние на шелке, специях и благовониях, боялись, что если король уплывет домой, то сарацины, окрыленные удачей в Египте, точно ринутся добивать христиан. Тамплиеры и госпитальеры тоже задумывались о дальнейшей судьбе своих крепостей, искренне надеясь только на одно: убийство Туран-шаха и переход власти в Египте к мамлюкам возмутит других Айюбидов в Дамаске, Хомсе, Мосуле, Алеппо, и начнется война за египетский трон.
Карл Анжуйский и Альфонс де Пуатье чувствовали себя в Акре совершенно лишними. Разочарование в походе, собственном брате-короле заставляло их тяготиться сложившимся положением дел. Они не понимали, чем им предстоит заняться в Палестине, ясно представляя, что ни сил, ни средств для атаки на Иерусалим теперь уже нет и не будет. Карл проводил время с молодой женой и дочкой, шлялся по торговым кварталам и покупал разные красивые вещицы для Беатрис. Время войны для него закончилось, хотелось просто любить и наслаждаться жизнью. Карл старательно избегал любых разговоров с братом о случившемся в Египте разгроме, а о Франции говорил постоянно.
Альфонс де Пуатье превзошел младшего брата в праздности. Он, человек рассудительный, остро переживая случившуюся катастрофу, топил свое расстройство в игре в кости. Людовик получил заем от тамплиеров и венецианцев, а вернуть деньги как те, так и другие могли через своих поверенных в Париже из королевской казны. Братьям король сразу же выделил хорошенькие суммы денег. Получив их, граф де Пуатье тут же пошел играть. Он распахнул дверь в свои покои и звал каждого, кто хотел испытать удачу против королевского брата. Альфонсу везло. Он выигрывал ливры горстями и горстями же дарил их каждому, кто его просил. Потом, совершенно потеряв меру, ставил на кон все и проигрывал. Брал в долг у тех, кому проиграл, снова отыгрывался, а потом заново проигрывал и свои деньги, и уже занятые. Карл Анжуйский, игравший с ним, недобро посматривал на брата. Лихость, с которой Альфонс получал и тратил огромные суммы, казалась младшему брату какой-то болезненной. Задорный блеск в глазах де Пуатье однажды вдруг резко померк, и он уставился на герцога Бургундского, сгребавшего ливры, и сказал, что он проиграл все, как и король Франции, но в отличие от короля он может взять еще денег, а тысячи мертвых христиан в песках Египта не поднимутся никогда.