Сергей Вишняков – Король Людовик Святой (страница 28)

Анжольра посмотрел на Бертрана долгим слепым взглядом, словно из другого мира, губы его исказились в подобие улыбки.

– Жаклин, ребенок… Благослови их Бог.

Бертран не ожидал, что Анжольра неожиданно дернется, и потому не смог его остановить. Анжольра быстро преодолел несколько шагов до противоположной стены и с силой ударился в нее головой. Окровавленный, он упал, немного подергался и затих.

Бертран не мог поверить в его самоубийство. Гнев и ярость закипали в нем. Он и хотел, и боялся посмотреть, что вытворяли с его товарищем сарацины. Невозможно было не пожалеть Жана де Анжольра, прожившего короткую и совсем несчастливую жизнь, где ни в чем бедному шевалье не сопутствовала удача – ни в любви, ни в войне, ни в смерти. Не нужен он был отцу, не смог обеспечить возлюбленную, много голодал, в бою не прославился, попал в плен и не смог жить после издевательств.

– Твари! – закричал Бертран. – Подлые сарацинские ублюдки! Чтоб вас всех черти на том свете на горячих сковородках драли! Дайте мне меч, или вы не мужчины? Я буду биться с вами и левой рукой!

Дверь открылась, и появился толстый тюремщик. Бертран бросился на него, но сил не хватило, чтобы начать борьбу. Тюремщик отбросил Бертрана одним ударом руки, а потом долго избивал ногами, пока Атталь не отключился.

Когда он пришел в себя, в темнице никого не было – ни трех пленников, ни тела Анжольра. Начались долгие мучительные дни голода. Один раз в два дня тюремщик кидал Бертрану черствый кусок лепешки да ставил кружку воды. Бертран лежал целыми днями, думая, что, если он не станет двигаться, есть будет хотеться меньше. Но есть хотелось. Мучительно ныл живот, постоянно кружилась голова, Атталь долго и протяжно скулил, лежа под дверью и прося еды. Но ее приносили строго раз в два дня. Хотелось пить. Одна кружка воды не могла утолить мучительную жажду.

Он понимал, что если остальных, скорее всего, быстро казнили, то ему уготовили тяжелую страшную смерть от голода и жажды. Ни оставалось никаких иллюзий, что это именно так. Он все время лежал в полузабытьи, тихо стоная и молясь, пока мысли не путались и он не забывался мутным сном с постоянными бредовыми сновидениями.

Однажды он как наяву увидел отца Филиппа, расплакался и попросил его спасти из темницы. Капеллан, пригрезившийся ему в самом темном углу камеры, вдруг двинулся на него, осененный светом, и сказал, что не хочет ли Бертран покаяться в грехах.

– Я не знаю, отче, в чем мне каяться. Я не совершил ничего дурного.

– Подумай хорошенько, – строго ответил Филипп.

– Я не могу думать, отче. Я голодный и хочу пить. Каждая мысль отнимает у меня силы.

– Это не ответ, мальчик мой. Бог терпел и нам велел. Подумай о своих грехах.

– Да нет их у меня, нет!

– А убийства ты забыл?

– Да я никого не убивал, отче. Ни одному христианину я не причинил никакого вреда!

– Ты думаешь только про христиан?

– А как же еще? Разве убивать сарацин – грех? Папа римский говорил же, что убивать сарацин не грех, да и все священники тоже, те, что святую войну проповедуют.

– Так, может, они страшно заблуждаются? Они могут не знать истины.

– А кто знает?

– Бог.

– Да чего ты хочешь от меня, отче? Если ты дашь мне хоть глоток воды и кусочек хлеба, я готов в чем угодно каяться!

– Так не пойдет, Бертран, – очень сурово процедил капеллан Филипп. – Только искреннее раскаяние может быть принято.

– Ну и убирайся ты к дьяволу, Филипп! – вскричал в пустоту Бертран. – Я чист! Я воин Господа!

День, в который должен был тюремщик принести кусок лепешки и кружку воды, прошел, но дверь никто не открыл. Бертран стучал, пока хватило его скудных сил, но за дверью царило безмолвие. Стало понятно – его решили окончательно уморить.

Бертран подполз к лучу света, пробивавшемуся из отверстия под потолком, и сел, чтобы в последний раз посмотреть на него. Лучше было умереть хоть под маленьким лучиком, чем в полной тьме. Бертран почти ничего не соображал. Но платок, сотканный Катрин, он держал всегда у себя на шее, и теперь прислонил его к потрескавшимся, сухим, как почва египетских пустынь, губам и стал ждать смерти. Платок давно превратился в грязную, вонючую тряпицу, но Бертрану казалось, что он пахнет прекрасно и напоминает ему невообразимо далекое прошлое, когда он говорил с Катрин, держал ее за руку и один раз поцеловал.

Вдруг что-то больно ударило его в голову. Бертран машинально нащупал рядом с собой предмет, это был маленький камушек. Кто-то бросил его сквозь отверстие. Это явно был человек, и человеческий говор, хоть и непонятный, слышался сверху.

– Дайте попить! Дате поесть, умоляю! – неожиданно даже для самого себя услышал Бертран свой собственный голос и почувствовал, что он пытается подняться и протягивает руки к отверстию.

– Пить, есть! – стонал Бертран.

Он услышал тонкие детские голоса прямо над собой, и кто-то, прильнув снаружи к отверстию, закрыл собой весь скудный свет. Ребенок выглядывал того, кто сидел в темнице. Бертран, догадываясь, что на него смотрят, показывал пальцем себе на рот. Вдруг в темницу упало яблоко, потом еще одно.

Бертран издал вопль какой-то звериной радости и сразу же набросился на яблоки, съев их даже с косточками. Сверху засмеялись, потом бросили еще яблоко. Бертран, воспрявший духом, догадался не съедать его сразу же, а спрятал за пазуху. Яблоко было кислым, но сочным, и оно показалось Атталю невообразимо нежным, с долгим, удивительным вкусом.

Дети ушли. На следующий день Бертран опять сидел под лучом света и ждал, голод донимал его невыносимо, но он держал яблоко, опасаясь, что никто не придет и ничего ему не кинет. Но дети пришли, долго сидели, загородив свет, о чем-то говорили на арабском, а потом бросили кусок ароматной, недавно испеченной лепешки с сыром. Бертран подобрал, очистил от приставшей к хлебу соломы и медленно съел.

Он попросил пить, но никто не откликнулся. Он закричал, и тогда кто-то из детей опять заглянул в темницу. Бертран указал пальцем на пустую кружку и на рот. Дети ушли. Сколько прошло времени, он не знал, но свет еще пробивался к нему сверху. Он лежал и ждал под этим лучом, и никогда еще человек, заслонивший единственный луч света, не был для него таким желанным. И вдруг кто-то стал лить в отверстие воду тонкой струей. Бертран подполз с кружкой, набрал ее до краев, а остальную воду пил, сидя под струей, пока она не перестала литься.

Бертран почувствовал, как слезы сами собой текут у него по щекам. Он встал на колени и стал горячо молиться Богу за то, что послал этих неведомых Атталю детей, которые его, сами того не зная, спасают от верной смерти.

С тех пор он каждый день получал либо что-то из еды, либо воду, либо все вместе. И жил. Жил! Бертран понял, что такое жить, только сейчас, когда жизнь заключалась в каждом глотке воды, в каждом куске, съеденном медленно, с наслаждением. Бертран молился за этих детей, желая им здоровья и счастья, понимая, что кормят его сарацинские дети, он готов был на все ради них. Теперь у него появилось желание не просто жить ради того, чтобы поесть на следующий день, но чтобы спастись отсюда. Бертран стал думать о Катрин как о путеводной нити, хватаясь за воспоминание о ней, чтобы продолжать бороться. Ему нужна была твердая вера, опора, которая поможет ему все преодолеть, вытерпеть и дождаться помощи. Днями и ночами, когда не было сна, он вспоминал Катрин, хотя ее истинный образ постепенно стирался, заменяясь общими чертами, означающими красоту. Настоящие воспоминания дополнялись для него выдуманными подробностями, возникшими при таких же воспоминаниях вчера или позавчера. Бертран и сам понимал, что его воображение играет с ним злую шутку, но все равно радовался тому, что Катрин, ставшая в его голове чуть ли не святой или самой лучшей женщиной в мире, заставляет его все больше думать о ней, стремиться к ней, надеяться на свободу, вопреки здравому смыслу. И лишь колеблемый ветром завиток ее волос в тот момент, когда он напоследок обнял Катрин, оставался для Бертрана самым живым воспоминанием.

Бертран сидел под лучом света и видел в нем ее улыбку и представлял себе, когда ему бросали кусочек какой-нибудь еды, что он сидит с Катрин за свадебным столом и слуги приносят им на серебряном блюде мясо. А когда пил воду, он представлял, что это старое терпкое вино из его собственного виноградника и они вдвоем с Катрин пьют его из одной большой кружки. По ночам он спал на том же месте, где ждал подачки днем, и вглядывался в отверстие под потолком, воображая, что там, в черном далеком небе, светит ему звезда Катрин.

И Бертран чувствовал себя сильным и верил, что надо просто ждать.

Так он прожил весну, когда армия христиан голодала и умирала от мора.

Однажды появился тюремщик. Он пришел с мешком, куда собирался положить труп Бертрана, умершего с голоду. Каково же было его удивление, когда он нашел узника живым. Тюремщик понял, что кто-то подкармливал христианина, и уже на следующий день никто не бросал Атталю еду и не лил ему воду. Тюремщик продолжил свои издевательства. Кусок хлеба и кружка воды стали появляться раз в три дня, а сам надзиратель сидел за стеной и наслаждался муками Атталя, кричавшего, просившего еду и воду. Иногда он бросал ему какие-то свои объедки и прислушивался, как Атталь за дверью их с огромным удовольствием доедал.