Сергей Церинг – Код Человека (страница 4)

— В общих чертах.

— Хорошо. Так вот: экономика должна расти, но планета не растёт. Ресурсы — энергия, почва, металлы, вода — конечны. Мы движемся по экспоненте вверх, а потолок не двигается. — Он развернулся. — Дальше. Вы знаете, на чём держится современная экономика? На том, что вещи должны ломаться. Не могут, не случайно — должны. Это заложено при производстве. Иначе заводы встанут, люди потеряют работу, система рухнет. Мы научились превращать ценное сырьё в мусор с такой скоростью, что природа не успевает переварить. Мы буквально производим яд и называем это ростом.

За окном пролетел лепесток. Максим смотрел на Вебера.

— И третье. Медицина за последние сто лет сделала невозможное — она продлила жизнь. Это прекрасно. Но посмотрите на структуру населения: огромный пласт людей, которые не работают, требуют колоссальных ресурсов — медицина, пенсии, уход, — и всё это должна тащить на себе всё уменьшающаяся прослойка молодых. Пирамида перевернулась. Это не просто демографический дисбаланс — это тромб. Система медленно умирает от него.

Он вернулся к креслу, сел.

— Римский клуб описал это в семьдесят втором году. «Пределы роста». Тогда не послушали. Сейчас мы у той самой точки, которую они описывали — когда затраты на добычу ресурсов и содержание системы превышают то, что система производит. После этой точки — коллапс. И история знает только один проверенный способ сбросить такое давление.

— Война? — сказал Максим.

— Война, глобальная — согласился Вебер. — Только в этот раз — с ядерным оружием у десяти сторон конфликта. Победителей не будет. Просто не будет. И от планеты не останется ничего.

Он взял чашку. Отпил.

- И никто не видит выхода, лишь всё сильнее подгоняя нас к пропасти бездумными реформами. Но небольшая группа людей – неизвестные отцы, как их называют в нашем кругу, нашла действительное и действенное и, пожалуй, единственное решение.

— Это люди, которые думают об этом давно. Не политики — политики думают до следующих выборов. Не корпорации... Я говорю о семьях, которые думают поколениями. Морганы, Ротшильды, Рокфеллеры, Дюпоны. Ещё порядка двадцати фамилий. Те, у кого в руках реальные рычаги — не троны, не парламенты, это декорации, — а деньги и инфраструктура. Реально правящие. — Он чуть наклонил голову. — Они и создали проект «Back to Eden».

— Неизвестные отцы, — сказал Максим – где-то я это слышал... И что же, они придумали что-то, чтобы всем нам попасть в рай?

Вебер усмехнулся — не обидно, скорее снисходительно, как усмехаются хорошему вопросу от способного ребёнка.

— Всем? — сказал он. — Нет. Не всем. Всем не нужно, господин Камеров.

Он встал и снова прошёл к окну.

— Максим, гуманизм совершил одну фатальную ошибку. Объявил жизнь священной по факту наличия. Любую. Это красивая идея — я понимаю откуда она взялась. Но это ошибка кода. Ценность имеет только то, что наполнено содержанием: творчеством, созиданием, хотя бы искренней радостью от самого существования. Пустая оболочка, которая только потребляет и ненавидит — это не человек в полном смысле. Это затянувшийся некроз. Хирург, который отсекает гангрену, не совершает убийства. Он спасает организм.

Он говорил ровно, без нажима. Как о погоде.

— Взгляните на них. В глазах — ни тяги к небу, ни понимания красоты, ни даже простого животного счастья. Только тупая серая злоба на всё, что выше их горизонта. Мы тратим на это кислород, пространство, время. Зачем лить масло в лампу, что не даёт света, но только копоть? Оставляя ресурс тем, кто не умеет им пользоваться, мы обкрадываем тех, кто мог бы создать шедевр. Это расточительство.

Посмотрите на них, Максим. Шопенгауэр был прав: их существование — это дурная комедия. Бессмысленная суета между нуждой и скукой. Мы не лишаем их жизни, мы прекращаем этот затянувшийся фарс. Мы — рука, которая опускает занавес над театром уродов».

— И ещё, — сказал он тише, почти доверительно, — есть аргумент, о котором не принято говорить вслух. Что жестоко на самом деле — прекратить бессмысленное прозябание, или заставлять человека тянуть эту лямку ещё сорок лет? Они мучаются от собственной пустоты. Каждый день. Просто не умеют этого сформулировать.

Представьте себе кораблекрушение — Десять человек и шлюпка на троих.

И вопрос не в том, жестоко это или нет. Вопрос в том — что гуманнее: утонуть всем десятерым, или троим выжить? Природа тысячелетиями решала это сама. Цивилизация из лучших побуждений отменила естественный отбор. Теперь в шлюпке двадцать человек, она уже черпает воду, и никто не смеет сказать вслух то, что все понимают.

Он вернулся к креслу. Сел.

— Отцы основатели смеют. И у них есть решение. Не война — война — это конец для всех, мы уже говорили. Решение, при котором шлюпка остаётся на плаву. При котором ресурс наконец начнёт восстанавливаться. При котором у тех, кто способен создавать — будет для этого всё необходимое. Надолго. Может быть, навсегда.

— И как же выглядит рай по мнению ваших отцов? — сказал Максим.

Вебер не услышал ни шока, ни сарказма. Или услышал — и принял за живой интерес. Он слегка подался вперёд.

— Именно рай. Именно это слово. Я рад, что вы его употребили.

Максим смотрел на него. Он слышал или читал про эту логику раньше. Где-то в учебнике истории. Или в документальном фильме про Нюрнбергский процесс…

Но возражения — настоящего, с аргументами — почему-то не находилось. И это само по себе было неприятно.

— Слушаю, — сказал он.

— Современные технологии достигли точки, которую не могли представить даже тридцать лет назад, — сказал Вебер. — Для поддержания всей инфраструктуры цивилизации — энергетика, медицина, производство, логистика — достаточно пятисот миллионов человек. Это не произвольная цифра, это расчёт. Пятьсот миллионов — и система работает. Работает чисто, эффективно, без перегрузки ресурса.

— Остальные? — сказал Максим.

— Уходят, — сказал Вебер просто. — Не в муках. Просто уходят.

Помолчали.

— Но вот эти пятьсот миллионов, — продолжал он, — живут иначе. У них нет тревоги, нет неудовлетворённых желаний, нет этой бесконечной гонки за тем, что им показали в рекламе и велели хотеть. ИИ выстраивает их день: сбалансированное питание, физическая активность, отдых, в нужное время — воспроизводство. Никаких войн, никакой преступности, никакого насилия. Организм функционирует, жизнь продолжается.

— Это называется скот, — сказал Максим.

Вебер не обиделся.

— Это называется порядок, — сказал он мягко. — Максим, подумайте вот о чём. Сейчас они тоже хотят то, что им велят хотеть. Только велят им плохо — велят хотеть новый телефон, новую машину, третий кредит. Для того чтобы включить их в этот бесконечный круговорот: добыть ресурс, переработать в товар, выбросить, добыть снова. Перевести добро в мусор с максимальной скоростью. Вот что такое их свобода сейчас. — Он развёл руками. — Мы просто уберём из уравнения ложь. Покормим нормально. Дадим нормально двигаться. Не будем мучить их выбором, которого они всё равно не умеют делать.

За окном пролетел лепесток. Потом ещё один.

— Но, — сказал Вебер, и в голосе появилась другая интонация, — есть и проблема. Две, если быть точным.

Он встал, прошёлся.

— Первая. Управляемый человек не создаёт ничего нового. Вообще ничего. Как эта масса не создаёт ничего сейчас, так, разумеется, тем более, не сможет создавать ничего и в новой системе. Да, лучшие смогут воспроизводить — хорошо, стабильно, надёжно. Но только то, что уже есть. Подобное. Знакомое. ИИ — то же самое, только быстрее. Он оптимизирует, систематизирует, обрабатывает — блестяще. Но придумать принципиально новое не может. Это не недостаток конкретной модели — это природа систем. Любых. Новое рождается только там, где есть живой ум, который не знает, что чего-то не бывает. Способный к абстракциям. К экспериментам, поиску. К попыткам соединять то, что казалось ранее несоединимым. Это и есть творчество. Развитие.

Он остановился у окна.

— Отцы думают поколениями, я уже говорил. А значит — думают и о том, что будет через пятьсот лет. И они способны мечтать: квантовые технологии, телепорты, машина времени, вечная молодость, межзвёздные перелёты… И, кстати возникающую из последней идеи - если туда можно лететь — значит, оттуда тоже может что-то прилететь. Значит нужна оборона. Космическая… Ну и, исходя из всего сказанного, значит нужна наука. Настоящая, живая, непредсказуемая наука — а не воспроизводство учебников.

— И вторая проблема, — продолжал он. — Более срочная. Любая система без живого контроля накапливает ошибки. Тихо, незаметно, годами. Маленький сбой здесь, маленький сбой там — и через сто лет это уже не сбои, это норма. А потом норма перестаёт работать, и никто не понимает почему, потому что некому понять. ИИ не видит собственных ошибок — он работает в рамках своей логики, а логика давно съехала. Это не фантастика — это происходит с любой системой, которую перестают трогать живые руки. Только здесь ставки другие.

Он вернулся к креслу. Сел.

— Поэтому нужны те, кто стоит вне системы. Те, кто думает свободно, создаёт, контролирует, корректирует. Жрецы, если угодно. Или просто — люди, которые остались людьми в полном смысле слова. Их немного. Их нужно очень мало. Но без них — через двести, триста лет — коллапс. Красивый, чистый, совершенно бессмысленный коллапс.