Сергей Тихорадов – Тихон 2 (страница 3)

– Не умничайте, отец Филип, – нежно попросил Тихон, – Отдать и отменить – не одно и то же. За ребенка вы потом долго платите, даже расплачиваетесь, разве не так? Ребенок – это аванс от Господа, кредит от жизни… э-э, кажется, я тоже умничаю. Ох и заразны же вы, отче!

– Заразительны, Тиша, заразительны, – поправила друга Маруся, – Да все вы тут… Яичница стынет, господа!

Кусочек

Когда в очередной раз выбило пробки, Тихон угрюмо направился к расположенному в коридоре щитку. Отсутствие окна создавало в этом преддверии мистический полумрак, и банальная пропажа электричества выглядела таинственно и печально.

– За что, Господи, – бормотнул Тихон без тени вопроса.

На самом деле его развлекало это маленькое приключение, потому что предыдущие полтора часа жизни были вообще ни о чем. Тихон проговорил «за что», но на самом деле был благодарен Создателю за подарок.

– Кто я вообще такой, – сказал Тихон, – Крохотная частица непонятно чего, вовсе не целостная, не знающая себя. Кто сказал, что мне вообще полагается жить при свете?

В полумраке Тихон подкрался к щитку, отворил дверцу: старые пробки уж пару лет как были заменены на современные защитные автоматы, так что процесс включения электричества стал приятен и скор. Пробки нынче не перегорали, просто отскакивал вниз рычажок.

– Спасибо, – сказал Тихон, и было понятно, Кому он это сказал.

Да, один из рычажков опал, и торчал теперь башкой вниз, выбиваясь из шеренги бодрых собратьев. Тихон протянул указательный палец, неудобным движением снизу подцепил рычажок, и щелкнул вверх, поднимая раненного бойца. С этим щелчком коридор озарился сиянием простенькой люстры, расположенной как раз над головой Тихона.

– Да будет свет, – пошло произнес Тихон, не справившись с бессознательным импульсом, гордо всплывшим из недр черепной коробки.

Бессознательная часть Тихона работала по щелчку. Самого Тихона это весьма удивляло: пока снаружи не щелкнет, внутри не отзовется. «Не автомат ли я?», временами позволял себе задуматься Тихон.

Итак, когда снаружи снова щелкнуло и запылал свет, внутри Тихона щелкнуло тоже.

– А что, если? – спросил Тихон, – Если моя целостность вовсе не подразумевает, что я собираю воедино некие свои частички? Что, если наоборот: я и есть частичка какого-то большего целого, и я должен впитаться в него, чтобы оно возобновило свое целостное состояние? Иными словами: стать целостным означает вложить себя, как кусочек, во что-то большее.

Я исчезну, и нецелое станет целым. Потому что я лишь кусочек, малая часть, которая войдет в большой пазл. Исчезну ли я при этом, вот в чем вопрос. Это вам не банальное «ту би ор нот ту би».

– Чем бы тут еще разок щелкнуть, чтобы из головы унесло эту муть, – спросил Тихон.

Он не любил такие свои состояния. Он знал, что пока звуковики парятся в поисках смысла жизни, остальные ею наслаждаются. Тяжелый вектор, чего уж там.

И вдруг Тихон пропал. Туловище стояло перед щитком, над головой весело светилась люстра, защитные автоматы торчали клювами вверх, готовые в случае перегрузки снова спасти проводку в квартире – но Тихона вроде как не было. Тихон не ощущал свое «я». Такое с ним время от времени уже случалось, когда мир вроде есть – а «я» нет.

Осталась картинка вокруг, но никого, ее наблюдающего, не осталось. Так будет выглядеть Третьяковка после апокалипсиса.

Тихон стоял в коридоре, созерцая отсутствие «я». Ощущать было нечем, а вот созерцание оставалось, тихое, невесомое, размером всего лишь в один фотон. Картинка же видится, значит, созерцание есть? Именно «созерцание», потому что совершенно божественный момент не предполагал пошлого «видения», «наблюдения», и даже «присутствия», раскочегаренного эзотериками своей шизе в угоду.

Сколько-то это длилось, но вроде не слишком долго, так, жалкие пару-тройку секунд. Потом, будто бы испугавшись, туловище Тихона пошевелилось, ему непривычно было без «я». С этим искренним шевелением Тихон пришел в себя, «я» вернулось. Не встало резким толчком на свое место, а плавно вплыло внутрь головы, заполнило изнутри туловище, подняло давление и температуру. Тихон потоптался на месте, шевельнул коромыслом плеч, шмыгнул носом.

– Есть две вещи, которые тебя вытащат из любой жизненной ямы, это вино и часы, – сказал внутренний голос, – Если нет денег на хорошее вино и хорошие часы, не покупай вообще.

– Да я вроде не в яме, – пробормотал Тихон, приятно ощущая гортань.

– Я на всякий случай, – сказал голос, – Вдруг ты заблудился… Бывает же, когда по жизни косяки прут косяками, как глупая рыба селедка в невод.

– Полагаю, мое «я» – это косяк, – выдал Тихон более-менее уверенно.

– И я о том же, – грустно отозвался внутренний голос, – Мысль о том, что «я» – это косяк, и есть самый верный косяк. А твое «я» у тебя вроде бы есть… Знаешь, а вообще я тебе так скажу: когда Бог чего-то не даёт человеку, это Он от чего-то его бережёт… или что-то от него бережёт. Слопаешь, бывало, в детстве варенье, стыренное на кухне: «Не уберёг, Господи, как же Ты так?», и в небо посмотришь с наивным детским укором. А бывает, что у тебя уже есть что-то лучшее, чем то, что ты просишь. Потому и не получаешь того, что просишь.

– Я прошу понимания, – сказал Тихон, – Мне нужно понимание процесса, мне нужно все обозвать своими именами, как тому Адаму. У меня всяк таракан должен быть поименован и пронумерован. Не тем ли Адам и занимался…

– Про Адама не скажу, а понимания не будет, – пообещал внутренний голос, – Жизнь – это тайна, таковой и останется. И не верь тому, кто обещает, что все поймешь после смерти, ибо не факт. Но каждая ситуация нужна для того, чтобы пробудить кусочек, так что определись, какой ты кусочек, как тебе стать именно тем, самым полезным Богу и людям, кусочком.

Тихон перекатился с пяточек на носочки, потом обратно, приятно ощущая тело.

– Хорошо, что я есть, – сказал Тихон.

На самом деле Тихону было легко, потому что его бытие уже было оправдано контрактом на смерть в томографе. Даже умерев, он обязательно послужит науке. Бог хочет видеть мою смерть в приборе? Чтобы лаборанты что-то померили, зафиксировали, утерли-таки нос британским ученым, пресловутым б/у.

Это ведь замечательно, когда твое существование оправдано a priori: живи, как хочешь, ты обязательно пригодишься, у тебя контракт. Ты однозначно полезный кусочек.

– А вот хренушки, – сказал внутренний голос, – Это так не работает. Твоя тройственность работает, как дар при жизни, а не в момент смерти, Тихон. Она тебе для того, чтобы жить уникально, а не умирать уникально. Да и не факт, что томограф что-то покажет… ничего он не покажет. Представляешь, томограф ничего не показывает, и твоя пожизненная стипендия оказывается подачкой, вытянутой обманным путем? Но ты уже помер, и не то, что деньги обратно вернуть институту, но и просто покраснеть от стыда за воровство и обман уже не можешь. Тебе такая посмертная слава нужна, Тихон? Давай лучше сделаем из тебя NFT. Это «нефть» на иврите, потому что без гласных… э-э, ладно, Тихон, забей.

Тихон и забил. Забил на тройственность себя, двойственность бытия и единство всего сущего. Забил на свою кусочность и целостность. Забил на уникальность и всеподобие, забил на психологов и лаборантов, забил на атомы и Бетельгейзе… вот на Бетельгейзе не надо было, но сделанного не воротишь.

Короче, до следующего раза забил, пока пробки снова не вылетели.

Маруся и дядя

Маруся не то, чтобы невзлюбила, а просто не полюбила дядю. Дядя сам виноват, не дал повода, а без повода она не умела, потому что сама была не слишком долюблена в детстве безусловной любовью. Полудолюблена, как-то так… или полунедолюблена, если ваш стакан наполовину пуст. Так или иначе, шаблона любви у Маруси не было, и она импровизировала в отношениях, как могла.

А чего она не могла… Например, Маруся не могла, как настоящая женщина, не рисовать дядюшке милый флирт. Она и рисовала, смущая дядю и расписывая его лицо красным. А потом сразу же белым, так что дядюшка напоминал польский флаг вверх ногами. Бытие в промежуточном состоянии между ужасом и восторгом стало дядиной нормой.

Еще Маруся подметила, что дядюшка Архип крайне внимателен к чужим словам. Чего он там в них выискивал? Скорее всего, он слов просто боялся, лавировал промеж них, как лыжный дядька на горном склоне, уворачивающийся от флажков. Когда твоя жизнь слалом, трудно сохранять лицо монохромным. Лицо, как известно, зеркало души. Постоянное ожидание подвоха от жизни, эдакое состояние «полупан-полупропал», как однажды выразился жестокий Тихон, не способствует красоте отражения.

Разные части дяди Архипа страдали от Маруси по-разному. Туловище, например, практически не страдало, зато само имя «Архип» готово было в окно выброситься, лишь бы не быть присовокупленным к этому нескладному дяде.

– Дядюшка Архаип, – ластилась Маруся, изображая личиком покорность и простоту, – Ой, прости – Архип, я хотела сказать.

Дядюшка помнил, что в запасе у нее еще Архипип, Архипуп, Архитрон, Архетип, Абрикоша, Архипёс, Архипан, Архипад, Архипень, Архипёс, Архитуп, и целая пачка других патронов существенного калибра. Из всего набора дядюшку умилял разве что Абрикоша, остальное бесило.

– Называй все своими именами! – потребовал однажды от подруги Тихон, поборник справедливости, равенства и еще чего-то хорошего, не снабженного в этом мире подходящим словесным определением.