Сергей Тихорадов – Тихон 2 (страница 5)

Хождение куда подальше

Несмотря на трогательную любовь, Тихон с Марусей могли и поцапаться. Тихону это не нравилось, потому что он был человек тихий. А вот Маруся могла и кайф получить от крика, плача и ускоренного перемещения в пространстве квартиры Тихона.

– Тихон! – Маруся так гаркнула, что Тихону послышалось, будто гавкнула, – Гав! Тихон, гав-гав! Ну-ка, гав, выходи из зоны комфорта в нормальные человеческие отношения, гав.

– Мне хорошо в зоне, – попробовал отбиться Тихон.

– Зона! Гав! – Маруся уже отрыла томагавк войны, набрала инерцию, и останавливаться не собиралась, – Ты застрял в своей мелкой зоне, закопался, как индюк в гав-гав! Зона вашего комфорта… Нет, не так! Зоночка вашенького комфортика, Тихон Батькович, скукожена до размеров конца иглы, вам в одном месте не колко, милый друг?

Милому другу стало колко. До сих пор не было, но после таких слов стало. Тихон даже заерзал на табуретке, вспоминая о том, что старинные споры о числе ангелов, способных уместиться на конце иглы, так ничем и не завершились. А тут еще Тихон до кучи, мол, подвиньтесь, господа ангелы. Было колко, так стало еще и стыдно: Тихон представил себе бестелесных господ, вынужденных подвинуться, пересесть, а то и слететь с насеста.

– Неча краснеть! – гаркнула Маруся, – Побелей! Ой, Тиша, я хотела сказать – посветлей… Тишенька, ну прости, зайка…

Эка-же болтало сударыню… Удержать маятник в крайнем положении крайне трудно. Прежде чем задирать маятник в край – подумай, сможешь ли удержать? Если не уверен, так и не трогай, пусть себе висит, заодно и кукушка выспится.

– Тихуан, прости, – шепоток Маруси был искренен и горяч: она любила Тихона, с этим не поспоришь, – Я не хотела. Ой, ты какой-то совсем зеленый стал… Тебе плохо?

«Зеленый зайка – это классно», подумал Тихуан, – «Это, в каком-то смысле, призыв к неподвижности, потому что зеленая елка зимой не бегает, она стоит, как вкопанная… ну да, а какая же еще… Вот если ты белый, тогда бегай, топчи снежок маленькими лапками, мимикрируй на бегу… странно, почему бабочка не цвета неба, а цвета цветка, ведь птичка ловит бабочку в основном на лету, а не на цве…».

– Тишенька,– Маруся ласково потерлась мордочкой о плечо милого друга, – Чего молчишь, ну?

– …тке, – закончил свою мысль Тихон.

– Что? – не поняла Маруся.

– Не на цветке, – сказал Тихон, – Не обращай внимания, Русик, это я о своем.

– А-а, – кивнула Маруся, и успокоилась.

Потому что на самом деле ей тоже было хорошо, когда Тихон в своей зоне комфорта. Личный вклад Маруси в эту самую зону был велик и, честно сказать, недооценен. Как Тихоном, так и самой Марусей.

Но бывало и не так, бывало похлеще. Например, однажды спор был захвачен вопросами личного вклада в совместность. Совместность – она же не более, чем сумма личных вкладов. Ах да, конечно же плюс новое качество, как результат синергии. Маруся обычно педалировала новое качество, а Тихон делал упор на личных ингредиентах совместности.

– У меня квартира лично от мэра, а у тебя что? – такими словами Тихон решил однажды отметить свои персональные достижения, – Я есть звезда Сиреченска!

– А я есть твоя звезда, – вырвалось у Маруси.

Но тут она непонятно зачем покраснела и решила подумать.

«А что у меня?», подумала Маруся, опуская то, что только что вырвалось, «Мамина угроза и папин чмок?

– Я владею маминой угрозой и папиным чмоком! – провозгласила Маруся, что само по себе тоже было угрозой, голос у нее был такой.

– Да, это вам не шары огненные метать, – согласился Тихон, не без иронии в голосе.

– Не поняла, – не поняла Маруся, – Какие шары?

Тихон понял, что он сам не понял про шары. Так, сказал и сказал…

– Ты угадываешь в моем лаконичном молчании крайнюю степень удивления? – попробовала добить милого друга Маруся, и смолкла.

Тихон прокомментировал ее молчание своим. Молчание было сильным оружием – но прокомментированное молчание утрачивало свою убойную силу, и вместо эпицентра, расположенного в самой середине души, смешно хряпалось на окраину Тихона, задевая лишь по касательной. Так и сейчас, Маруся, наивная душа, сочинила себе, что попала, а на самом деле лишь слегка царапнула чувство вины, даже не слишком его раздражив.

От таких мелких царапин окраина Тихона лишь крепчала.

– Цыганка угадывает, – сказал Тихон, – Чего мне угадывать.

Это он так напрасно сказал. Маруся не уважала тему цыганства. Не то, чтобы не любила, но не уважала. Наверное, тема за что-то цеплялась в ее душе.

– Афанасий, а не пошёл бы ты за три моря, – грубым голосом посоветовала Маруся.

– Я не Афанасий, – возразил Тихон, уже понимая, что как раз Афанасий.

Задетая за неправильную тему, хамила Маруся направо, налево, и даже вверх. Вниз не хамила, понимая, что ей же потом паркет отмывать.

«Цыганство, собственность, чмоки, угрозы, моя зона комфорта, не слишком ли много у Русечки накопилось несносных тем?», подумалось Тихону, и он вновь опечалился за любимую. Любовь прочно удерживала Тихона от хождения куда подальше, потому что он понимал – самой Русечке от своих тем куда хуже, чем Тихону. Куда-то далеко от Маруси он сходил бы разве что за лекарством, да и то не надолго.

Но сильнее всего душу грела уверенность, что Маруся, куда бы его ни послав, сама тут же увяжется вслед. Потому и вел себя более-менее прилично, дабы не быть посланным чересчур далеко – у Русечки ножки устанут.

Стульев.нет

«В катере можно было «навести тишину», как выражался Истомин. Система активного шумоподавления применялась, когда летающая машина при посадке проходила сквозь «плазменный град». Миллионы шаровых молний создавали вокруг катера такой грохот, что нормальному уху выжить внутри было бы невозможно, если не заглушить это множество взрывов принудительно».

Тихон принудительно закрыл фантастику, отложил в сторону, задумался. Мысль не шла.

«В катере были очень удобные подстраивающиеся ложементы: можно было «поспать на работе», как говорил Алексей. Истомин же, насмотревшийся земных телевизионных шоу, называл Землю местом, где «люди разного роста сидят на одинаковых стульях». Ему это было непонятно: кто-то поджимает ножки, кто-то вытягивает – так и живут. Культура его мира, в основе которой лежали любовь и движение, вообще недолюбливала стулья. Окажись Алексей на его планете, он был бы не менее обескуражен, чем Истомин здесь».

Тихон предпринял вторую попытку выйти из чтения, и на этот раз получилось. Дабы не соблазняться, засунул книгу вообще в стол, повернул ключ на положенные два оборота.

Достаточно. Пусть они там летают на своих стульях внутри ящика письменного стола. Если захотят, могут даже включить активное шумоподавление. Тихон прислушался, не звучит ли чего из ящика? Не звучит.

– Скорее всего, уже сели, – решил Тихон, имея в виду приземлившийся катер, – Или шумоподавились.

Это было хорошо, это был явный трындец гештальта, но что-то еще свербило, неоконченное. Вопрос неравных стульев свербил, вот что. Зашитая в стулья иллюзия равенства морщила пространство, как черная дыра из научпопа.

Конструкторы мебели даже не предполагали, какую бомбу они заложили под заднюю часть Тихона своим стремлением к унификации производственных процессов, экономии материалов и упрощении маркетинга!

Тихон сидел на среднестатистическом стуле и переживал. Переживал он за себя будущего, вставшего со стула и прогулявшегося, например, в сторону кухни. Сколько еще иллюзий встретится ему на пути? Майя везде, она повсюду, она вездесущая, как самец кобры по имени Наг из сказки про отважного мангуста Рикки-Тикки. В слове «кобра» тоже скрывалась иллюзия равенства, как и в любом усреднении. Будь все по-людски, Наг был бы не кобра, а кобр – долой равенство! Долой усреднизмы, коими полнится мир!

– Останусь сидеть, – решил Тихон, – Не выйду из-за стола условно-досрочно.

Осторожно потрогал пяточкой пол – не далек ли, чтобы излишне напрягаться, к нему тянучись? И не близок ли до того, чтобы горбить коленки?

– На своем ли стуле сижу… – сурово задумался беспощадный к себе Тихон.

Этим в ящике стола хорошо, они сели. Под них конструкторы запилили обтекающий ложемент, чтобы хорошо летелось и приземлялось. Закавыка, в чем тут закавыка…

В том, что туловище космонавта важнее для Родины, чем его, Тихона, туловище, вот в чем закавыка. Космонавтово туловище вообще космонавту не принадлежит, он целиком есть собственность Родины, по крайней мере в рамках контракта.

Тихон вспомнил, что у него самого заключен с институтом контракт на смерть в томографе.

– Пожалуй, мне этого хватит, – сказал Тихон, обращаясь к мужикам, приземлившимся в ящик его письменного стола, – А стул можно и подпилить, если высок. Или сунуть под зад подушечку, если низок.

Выходя из дому, запер дверь на два оборота. Потому что не хотел быть похожим на давно ушедшую в мир иной мать, которая запирала на один оборот, выходя в магазин:

– Я же не надолго, – оправдывалась мать.

Тихон весьма часто вспоминал это, и старался быть не таким. Так и сейчас, запирая на два, Тихон радостно ощутил треск эмоциональной пуповины, свидетельствующий об «успешно проведенной сепарации», как это называла Марусина подруга психологиня. Вот же как хорошо: усреднизмы долой, пуповину долой – свобода!

Сердце

Время от времени Тихона вербовали. Тихон, также время от времени, поддавался, ложился под вербуна. Не без вульгарной личной выгоды, впрочем. Так, он поддался институту, пообещав умереть в томографе, и даже заключив официальный контракт. Еще он отважно прилег под мэрию, став официальным лицом Сиреченска. Поговаривали злые языки, что Тихон еще под кое-кого лег, но это было неправдой. В любом случае, попытки вербануть его не прекращались. Искушенные вербуны старались до последнего оттянуть момент признания в том, куда на сей раз вербуется Тихон, так что вербовка превращалась в лихой спектакль.