Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 7)
Она отвернулась от портрета, подошла к кровати и села на край. Ее платье — то самое, серое — все еще было на ней, и она машинально принялась расстегивать пуговицы.
Ее пальцы дрожали.
«Ты не имеешь права бояться, — сказала она себе. — Ты — великая княгиня. Ты — будущая императрица. Ты должна быть сильной».
Она сбросила платье, осталась в одной сорочке и подошла к зеркалу.
Из мутного стекла на нее смотрела молодая женщина с распущенными волосами, с бледным лицом и горящими глазами. Тонкие ключицы, небольшая грудь, тонкая талия, длинные ноги.
«Мое тело, — подумала она. — Мое тело — это мое оружие. Если я научусь им пользоваться, я смогу все. Смогу пережить Петра. Смогу пережить Елизавету. Смогу стать той, кем хочу».
Она провела рукой по животу. Плоскому, пустому, бесплодному.
— Ты наполнишься, — прошептала она. — Ты носишь наследника. Я сделаю всё, чтобы ты носило.
Она повернулась и посмотрела на портрет мужа.
— Прощай, — сказала она. — Мы больше не муж и жена. Мы — союзники. Или враги. Посмотрим.
Она легла в постель, но не закрыла глаза.
В голове крутились мысли. О Салтыкове. О приказе императрицы. О том, что ждет ее впереди.
«Я — пешка, — подумала она. — Но пешка, которая может пройти в ферзи. Нужно только правильно ходить».
Она улыбнулась в темноте.
Игра началась.
Глава 3: Первый поцелуй
Июнь выдался душным.
Весь день над Петербургом висели тяжелые, свинцовые тучи, но дождь так и не решался разразиться. Воздух стал густым и влажным, как перед грозой, и даже в просторных залах Летнего дворца было нечем дышать. Слуги обмахивали свечи от мотыльков, а фрейлины то и дело прикладывались к надушенным платочкам, спасаясь от духоты.
К вечеру небо окончательно потемнело. В окнах Большой гостиной, где собрались придворные на вечернюю карточную игру, отражались первые всполохи молний — далекие, но уже пугающие. Ветер с Невы налетал порывами, заставляя дребезжать стекла в высоких оконных рамах.
Екатерина сидела в углу у камина, хотя огня давно уже не было, и делала вид, что читает французский роман. На самом деле она следила за Салтыковым.
Он находился в противоположном конце зала, в кругу молодых офицеров, и что-то им рассказывал. Она не слышала слов, но видела, как двигались его губы, как взлетала в жесте рука с тонкими пальцами, как блестели в свете свечей темные глаза. Он был неотразим. И она ненавидела себя за то, что замечала это.
Прошло три недели с той прогулки в Ораниенбауме. Три недели, как она знала правду: Салтыков прислан императрицей. Три недели, как она притворялась, что ничего не изменилось. Но все изменилось. Она стала замечать его везде. На обедах, на балах, в коридорах. Ей казалось, что он специально оказывается рядом, когда она поворачивает за угол. Что он смотрит на нее дольше, чем позволяют приличия. Что его случайные прикосновения — когда он подавал ей руку, помогая выйти из кареты, или передавал веер — были слишком долгими, слишком теплыми.
Она не спала ночами. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о нем. О том, каково это — быть с мужчиной, который хочет тебя. Не потому, что так велела императрица. А потому, что не может иначе.
«Глупость, — говорила она себе. — Ты играешь в опасную игру. Ты — пешка. Он — пешка. Играют другие».
Но тело не слушалось доводов рассудка. Ей хотелось, чтобы он подошел. Чтобы заговорил. Чтобы сделал что-то — неважно что, — лишь бы разорвать эту напряженную тишину, в которой она задыхалась.
Грянул гром.
Так близко, что стекла задрожали, а одна из фрейлин взвизгнула и выронила веер.
В тот же миг погасли свечи.
Все погрузилось в темноту — густую, непроглядную, как в погребе. Кто-то засмеялся нервно, кто-то выругался. Послышались голоса слуг, забегавших с фонарями.
— Не извольте беспокоиться, ваше высочество! — крикнул чей-то голос. — Сейчас подадут свечи!
Екатерина встала, ощупью находя дорогу. Она хотела выйти в коридор, где было больше воздуха, но на пути наткнулась на чье-то кресло, потом на чью-то руку. Извинилась, сделала шаг в сторону и почувствовала, как кто-то берет ее за локоть.
— Не спешите, ваше высочество, — раздался над ухом тихий, хрипловатый голос. — В темноте легко сломать шею.
Салтыков.
Ее сердце пропустило удар.
— Я не боюсь темноты, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— А зря, — сказал он. — В темноте случаются самые интересные вещи.
Он не отпускал ее локоть. Вместо этого он повел ее куда-то в сторону — в обход кресел, мимо столов, к выходу из гостиной. Она не сопротивлялась. Она вообще не могла пошевелиться.
Они вышли в коридор. Здесь было темно, но не так, как в зале: слабый свет пробивался из дальних окон, где молнии то и дело озаряли небо белыми вспышками.
— Куда вы меня ведете? — спросила Екатерина, когда они завернули за угол.
— Туда, где нас никто не увидит, — ответил Салтыков просто.
Он остановился у мраморной колонны, под которой в нише стояла античная статуя, и прижал ее к холодному камню. Его лицо было совсем близко — в свете очередной молнии она увидела его глаза, расширенные зрачки, влажные губы.
— Вы с ума сошли, — прошептала она. — Нас увидят.
— Никого нет, — сказал он. — Все в зале. Слуги бегают с фонарями, но не сюда. Сюда никто не придет.
Он говорил уверенно, спокойно, словно знал это наверняка.
— Что вам нужно? — спросила Екатерина, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.
Он усмехнулся.
— То же, что и всегда, ваше высочество. Я ваш вечный слуга.
— Лжете, — выдохнула она.
— Да, — согласился он без тени смущения. — Но вы хотите, чтобы я лгал. Потому что правда слишком страшна.
Он провел пальцем по ее щеке — от виска до подбородка, легко, как перышком. Екатерина вздрогнула, но не отодвинулась.
— Вы дрожите, — сказал он. — От холода или от меня?
— От вас, — прошептала она, и это признание вырвалось помимо ее воли, как крик во сне.
Салтыков замер. На секунду его самоуверенность исчезла, и она увидела в его глазах что-то настоящее — не игру, не расчет, а то самое, чего так боялась.
— Екатерина, — сказал он впервые без титула, по имени, и это прозвучало так интимно, так запретно, что у нее подкосились ноги. — Я схожу с ума. Я не могу есть, не могу спать. Я вижу вас во сне. Я считаю минуты до нашей следующей встречи.
— Не надо, — прошептала она.
— Надо, — ответил он. — Потому что, если я не скажу сейчас, я закричу.
Он придвинулся еще ближе, и она почувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с запахом вина и мяты.
— Вы хотите меня? — спросил он прямо, без обиняков.
Екатерина закрыла глаза. В голове шумело. Правила, приличия, страх — всё это исчезло, растворилось в темноте, остались только они двое и эта безумная, пульсирующая близость.
— Да, — сказала она.
Он поцеловал ее.
Первый поцелуй был долгим, влажным, отчаянным. Он целовал так, словно хотел выпить ее до дна — сильно, жадно, с нажимом. Его руки скользнули по ее спине, прижимая к колонне, и она чувствовала мрамор сквозь тонкую ткань платья — холодный, шершавый.
Она отвечала — сама не зная как, не умея, но отвечала, потому что тело знало то, чего не знал разум. Ее пальцы вцепились в его камзол, притягивая ближе.
Гром грянул снова, заглушая их прерывистое дыхание.