Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 8)

Он оторвался от ее губ, перевел дыхание, прижался лбом к ее лбу.

— Боже мой, — прошептал он. — Что вы со мной делаете?

— Я ничего не делаю, — ответила она, не открывая глаз. — Это вы делаете.

— Я не могу остановиться, — сказал он.

— И не надо, — прошептала она.

В коридоре послышались шаги.

Салтыков мгновенно отстранился, отступил на шаг, поправил камзол. Екатерина прижалась спиной к колонне, пытаясь унять дрожь.

Из-за угла выскочил лакей с фонарем. Он пробежал мимо, даже не заметив их в темноте.

— Нас могли увидеть, — прошептала Екатерина, когда шаги затихли.

— Не увидели, — ответил Салтыков. — Я бы не допустил.

Он взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал пальцы — не перчатку, а сквозь кружево, как тогда, в Ораниенбауме.

— Вам пора возвращаться, — сказал он. — Скоро подадут свечи.

— А вам? — спросила она.

— Я подожду, — ответил он. — Иначе мы не уйдем отсюда.

Она кивнула, поправила платье, провела рукой по волосам — растрепались ли? — и быстрым шагом направилась обратно в зал.

В гостиной уже зажигали свечи. Слуги сновали туда-сюда, извинялись, кланялись. Никто не обратил внимания на великую княгиню, вернувшуюся из темноты.

Она села на свое место, взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице.

Ее руки дрожали. Губы горели.

Она коснулась их кончиками пальцев и закрыла глаза.

«Что же я делаю? — подумала она. — Что же я делаю?»

Но внутри, глубоко, там, где разум не имел власти, росло что-то теплое и опасное. Чувство, которое она запрещала себе семь лет.

Она была жива.

Впервые за семь лет — по-настоящему жива.

***

На следующий день Екатерина проснулась с твердым решением.

«Я должна прекратить это, — сказала она себе, глядя в потолок. — Должна. Пока не поздно».

Она повернулась на бок, и в голове всплыло вчерашнее: его губы, его руки, его шепот. Она застонала и уткнулась лицом в подушку.

— Глупая, — прошептала она в полотно. — Какая же ты глупая.

Она позвала горничную, оделась, привела себя в порядок и направилась к Чоглоковой.

Мария Симоновна принимала в своей маленькой гостиной на втором этаже. Она сидела в кресле с вязанием в руках — толстые пальцы ловко перебирали спицы, создавая бесконечное кружево, которое никто никогда не носил.

— Ваше высочество, — сказала она, когда Екатерина вошла, и сделала попытку встать. — Чем обязана?

— Останьтесь, Мария Симоновна, — сказала Екатерина, садясь напротив. — У меня к вам разговор.

Чоглокова отложила вязание, сложила руки на коленях и уставилась на великую княгиню своими маленькими, хитрыми глазками.

— Я слушаю.

Екатерина помолчала, собираясь с мыслями. Она готовила эту речь всю дорогу.

— Я хочу пожаловаться на камергера Салтыкова, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и обиженно. — Его поведение по отношению ко мне… назойливо. Он постоянно оказывается рядом. Он заговаривает со мной без приглашения. Он смотрит на меня так, что… мне это неприятно.

Чоглокова молчала. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего — ни удивления, ни гнева, ни сочувствия.

— Вчера, во время грозы, — продолжала Екатерина, набирая обороты, — когда погасли свечи, он нашел меня в темноте. Он… он позволил себе лишнее.

— Что именно? — спросила Чоглокова, и в ее голосе послышалось любопытство.

— Он взял меня за руку, — сказала Екатерина. — И не отпускал.

Чоглокова кивнула медленно, задумчиво.

— И вы хотите, чтобы я доложила императрице? — спросила она.

— Я хочу, чтобы его одернули, — сказала Екатерина. — Чтобы он знал свое место.

Чоглокова посмотрела на нее долгим, испытующим взглядом. Потом на ее губах заиграла странная улыбка — не добрая, не злая, а какая-то понимающая, что ли.

— Ваше высочество, — сказала она, подаваясь вперед. — Позвольте мне дать вам совет. Как женщина — женщине.

— Я слушаю, — сказала Екатерина, хотя внутренне вся сжалась.

— Вы молоды, — сказала Чоглокова. — Красивы. Ваш муж… ну, мы обе знаем, каков ваш муж. Императрица ждет наследника. Ждет давно. И ее терпение на исходе.

Она помолчала, давая словам осесть.

— А тут появляется молодой, красивый мужчина, который смотрит на вас с желанием. Который готов на всё, чтобы вы заметили его. И вы хотите на него жаловаться? — Чоглокова покачала головой. — Не гневите Бога, ваше высочество. И императрицу.

Екатерина опустила глаза, делая вид, что смущена.

— Вы хотите сказать… — начала она.

— Я хочу сказать, — перебила Чоглокова, — что сговорчивость иногда бывает полезнее строгости. Не отталкивайте то, что может принести пользу. Подумайте об этом.

Она снова взялась за вязание, давая понять, что разговор окончен.

Екатерина встала.

— Благодарю за совет, Мария Симоновна, — сказала она и вышла.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и выдохнула.

«Она знает, — подумала Екатерина. — Она всё знает. И императрица знает. И Салтыков знает. Все знают, кроме Петра».

Она усмехнулась.

Жалоба была частью игры. Чоглокова должна была доложить Елизавете, что великая княгиня «сопротивляется» — для вида, чтобы сохранить видимость приличий. А Елизавета должна была «образумить» строптивую невестку, намекнув, что не стоит противиться судьбе.

Всё было расписано, как в театре.

И Екатерина играла свою роль.

«Только вот, — подумала она, спускаясь по лестнице, — я уже не играю. Я хочу этого сама».

Она не знала, что страшнее — притворство или правда.

***

Тайное свидание в оранжерее состоялось через три дня.