Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 5)

— Ваше высочество, — раздался голос за спиной.

Екатерина вздрогнула и обернулась.

Перед ней стоял Салтыков.

Сегодня он был в светло-голубом кафтане, расшитом серебряными нитями, с тонким кружевным жабо у горла. Напудренные волосы убраны назад, открывая высокий, гладкий лоб и темные, глубоко посаженные глаза. В руках он держал шляпу с плюмажем и улыбался той самой улыбкой — трогательной, чуть насмешливой, с ямочками на щеках.

— Сергей Васильевич, — произнесла Екатерина, и голос ее прозвучал глуше, чем ей хотелось бы. — Какими судьбами?

— Великий князь прислал меня засвидетельствовать вам свое почтение, — ответил Салтыков, склоняясь в изящном поклоне. — Он занят с гвардейцами и просит вас не скучать без него.

В его голосе не было и тени насмешки над Петром. Только легкая, едва уловимая ирония, которую могла заметить только очень внимательная женщина.

— Передайте его высочеству, что я благодарна за заботу, — сказала Екатерина официально. — И что я всегда рада видеть его, когда у него находится для меня время.

Она сделала ударение на последних словах, и Салтыков, кажется, понял.

— Ваше высочество, — сказал он, делая шаг вперед, — позволите ли присесть рядом? Солнце сегодня немилосердно, а мне не хочется падать в обморок к ногам вашим. Это было бы недостойно камергера.

Екатерина невольно улыбнулась. Она кивнула, и Салтыков опустился на скамью рядом с ней — достаточно близко, чтобы она чувствовала запах его духов: терпкий, с нотками амбры и мускуса.

— Как вам нравится Петербург весной? — спросил он, глядя на фрейлин. — Многие говорят, что наше лето похоже на плохую шутку: неделя тепла — и месяц дождей.

— Я люблю весну, — ответила Екатерина. — Везде. В Штеттине весной пахло морем и рыбой. Здесь — свежей землей. Это другое, но тоже прекрасно.

— Вы скучаете по Штеттину? — спросил Салтыков, и в его голосе вдруг появилась серьезность.

Екатерина задумалась. Странный вопрос. Никто из придворных не спрашивал ее об этом. Им было все равно. Она была великой княгиней, и ее прошлое не имело значения.

— Я скучаю по детству, — сказала она наконец. — Но не по месту. Детство — оно везде одинаковое. Заботы, радости, обиды. А потом наступает взрослая жизнь, и выясняется, что ты совсем не готов к тому, что на тебя сваливается.

— О, — Салтыков приподнял бровь. — Это звучит как жалоба на судьбу.

— Это звучит как констатация факта, — возразила Екатерина, поворачиваясь к нему. — Я не жалуюсь. Жаловаться — удел слабых. А я, Сергей Васильевич, вынуждена быть сильной.

Они смотрели друг на друга несколько секунд — дольше, чем позволял этикет. Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она отвела глаза первой.

— Вы интересный собеседник, — сказала она примирительно. — Не ожидала от друга моего мужа.

— А что вы ожидали? — спросил Салтыков, и в его голосе послышалось искреннее любопытство.

— Не знаю, — честно ответила Екатерина. — Глупых шуток. Рассказов о пьянках. Пересказа военных маневров, на которых я ничего не понимаю.

— Я могу рассказывать и о другом, — сказал Салтыков тихо. — О Париже, где женщины носят платья, открывающие грудь, и никто не считает это неприличным. О Венеции, где гондольеры поют серенады под окнами своих возлюбленных. О Лондоне, где мужчины дерутся на дуэлях из-за одной улыбки.

Он говорил, и его голос звучал как музыка. Низкий, чуть хрипловатый, он обволакивал, заставлял забыть обо всем на свете.

— Вы много путешествовали? — спросила Екатерина, чувствуя, как ее щеки розовеют.

— Достаточно, чтобы понять, — Салтыков наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее уха, — что самое прекрасное в жизни — это любовь. Не война, не политика, не богатство. А любовь.

Он произнес это слово так, что оно прозвучало как непристойность. Екатерина почувствовала, как внутри разливается тепло — чужое, враждебное, запретное.

— Вы слишком смелы, камергер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — Я замужняя женщина.

— Я знаю, ваше высочество, — ответил Салтыков, откидываясь на спинку скамьи. — И это делает вас еще более прекрасной.

Он взял ее руку — этот жест был вполне в рамках приличий — и поднес к губам.

— Я ваш вечный слуга, ваше высочество, — прошептал он, и его губы коснулись ее пальцев сквозь тонкую перчатку.

Екатерина почувствовала тепло. Даже сквозь шелк перчатки она чувствовала жар его губ. Это было невыносимо.

Она резко выдернула руку, встала и, не сказав ни слова, быстрым шагом направилась к дворцу.

Фрейлины удивленно переглянулись.

Салтыков остался сидеть на скамье. Он смотрел ей вслед и улыбался.

— Игра началась, — прошептал он одними губами.

***

Петр Федорович был в своем любимом расположении духа — после двух стаканов венгерского и хорошей новости.

Новость заключалась в том, что ему наконец доставили из Голштинии партию новых мундиров для его личной гвардии. Они лежали на столе в его кабинете — синие с красным, с медными пуговицами и серебряными аксельбантами. Петр ходил вокруг них, поглаживал рукава, придирчиво осматривал швы и довольно крякал.

— Идеально! — воскликнул он. — Просто идеально! Посмотри, Серж, какой крой! Какая ткань! В Голштинии знают толк в военной форме, а не как здесь… — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся Петербург.

Салтыков стоял у двери и смотрел на великого князя с выражением, которое можно было бы назвать почти отцовским. Если бы Салтыков был всего на пять лет старше Петра, а не на два.

— Превосходно, ваше высочество, — сказал он. — Ваши солдаты будут выглядеть как на параде в Берлине.

— В Берлине! — Петр мечтательно закатил глаза. — Вот где настоящая армия! Не чета этим… — Он снова махнул рукой. — Не чета нашим.

Он подошел к столу, налил себе еще вина и выпил залпом.

— Кстати, о наших, — сказал он, вытирая губы рукавом. — Ты видел мою жену?

— Имел честь, ваше высочество, — ответил Салтыков, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Она гуляла в саду.

— Скучает, поди, — Петр усмехнулся. — Все книги читает. Я ей говорю: брось ты эти французские глупости, возьми ружье, постреляй. А она: «Ах, ваше высочество, мне нездоровится». — Он скривился, изображая женский голос. — Вечно ей нездоровится.

— Может быть, ей просто скучно, — осторожно заметил Салтыков.

— Скучно? — Петр пожал плечами. — А мне не скучно? Я что, должен развлекать ее? У нее есть фрейлины, есть книги, есть собаки. Чего еще надо?

Он замолчал, задумался, потом повернулся к Салтыкову.

— Слушай, Серж, — сказал он, и в его голосе появилась та интонация, которую Салтыков узнал: Петр собирался сделать ему «одолжение». — Погуляй с ней сегодня. Отведи ее куда-нибудь. В Ораниенбаум, например. Покажи ей парк. А то она совсем скисла. А я… я с солдатами. У меня учение.

Салтыкову потребовалось все его самообладание, чтобы не выдать своего торжества.

— Если вы приказываете, ваше высочество, — сказал он с поклоном.

— Приказываю, — Петр махнул рукой. — Давно пора. Пусть хоть кто-то позабавит ее. А то императрица опять будет ко мне приставать: «Что ж ты, Петр, жену забыл?» А я ничего не забыл. Просто мне некогда.

Он подошел к окну, посмотрел на плац, где уже строились солдаты, и его лицо просветлело.

— Иди, иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Скажи ей, что это мое повеление. Пусть собирается.

Салтыков поклонился и вышел.

В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

«Он сам отдает ее мне, — подумал он с изумлением. — Сам. Как будто старую ненужную вещь».

Он вспомнил лицо Екатерины в саду — бледное, с горящими глазами, с легким румянцем, который так шел ей. Он вспомнил, как она выдернула руку, как быстро пошла прочь. Она боялась. Боялась не его — себя.

«Что ж, — подумал Салтыков, поправляя кружевное жабо. — Бояться — это хорошо. Значит, не безразлично».

Он зашагал к покоям великой княгини, чувствуя себя охотником, который наконец напал на след.

***

Ораниенбаум встретил их соленым ветром с залива и криками чаек.

Екатерина вышла из кареты, и юбки ее светло-серого платья тут же намокли от росы. Она подобрала их одной рукой, другой взялась за поданную Салтыковым руку и ступила на мокрый песок.