Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 3)

Императрица замолчала. Какое-то время она смотрела на огонь, потом перевела взгляд на Чоглокову.

— Доктора, — сказала она тихо. — Те, которым я плачу, чтобы они молчали, подтвердили: у Петра «нестроение». Он может, но… не хочет. Или не умеет. А может, и то, и другое.

Чоглокова знала об этом. Весь двор знал, хотя вслух никто не говорил. Семь лет брака — и ни одной беременности. Екатерина спала одна, в то время как ее супруг развлекался с фрейлинами, но как-то странно, не по-настоящему, больше для вида, чтобы доказать себе, что он может.

— Поэтому, — Елизавета подняла указательный палец, унизанный тяжелым сапфиром, — мы будем действовать иначе.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Ты найдешь ей мужчину, — сказала она так же спокойно, как если бы речь шла о покупке лошади. — Здорового, красивого, желательно из хорошей семьи. Который сможет сделать свое дело. И который не будет болтать лишнего.

Чоглокова вытаращила глаза. Даже ей, привыкшей ко всему, это показалось чересчур.

— Ваше величество… — начала она, но императрица оборвала ее взмахом руки.

— Не делай вид, что ты не поняла, Мария. Я не дура. Я знаю, что при дворе говорят. Про меня, про мою молодость. — Елизавета криво усмехнулась. — Да, у меня были любовники. Да, я не была святой. Но я родила своего ребенка? Нет. И это моя беда.

Ее лицо исказила гримаса боли — такая быстрая, что Чоглокова не была уверена, что не почудилось.

— Я не допущу, — продолжила императрица с нарастающей жесткостью, — чтобы моя династия прервалась. Петр не сможет. Значит, пусть поможет кто-то другой. Главное, чтобы Екатерина забеременела. Мальчик. Нам нужен мальчик.

Чоглокова молчала, переваривая услышанное.

— А если она не захочет? — спросила она наконец.

— Захочет, — отрезала Елизавета. — Я знаю эту девку. Она умна. Она понимает, что без ребенка она — никто. Монастырь или ссылка. Она не дура, чтобы выбирать монастырь.

Императрица откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

— Подбери кого-нибудь, — сказала она устало. — Только без дураков. Никаких скандалов. Никаких разговоров. Всё должно выглядеть так, как будто это… естественно.

— А великий князь? — спросила Чоглокова.

— А что великий князь? — Елизавета открыла глаза. В них была сталь. — Если он не хочет исполнять свой долг, пусть хотя бы не мешает. И не задает глупых вопросов.

— А если задаст?

— Если задаст, — императрица помолчала, — я отвечу. У меня есть кое-что, что может его заинтересовать.

Чоглокова не стала уточнять. Она знала, что у Елизаветы всегда есть «кое-что» для всех.

— Будет исполнено, ваше величество, — сказала она, кланяясь.

— Ступай, — махнула рукой императрица. — И помни: время не ждет. Через год наследник должен быть в колыбели, иначе…

Она не закончила. И не надо было.

Чоглокова вышла из кабинета, тихо притворив за собой дверь.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и перевела дух.

«Самца подобрать, — подумала она с отвращением и восхищением одновременно. — Как племенному жеребцу. Боже, что за времена».

Она поправила чепец и зашагала по коридору, перебирая в голове кандидатуры. Кто из молодых кавалеров достаточно красив, достаточно глуп и достаточно честолюбив, чтобы согласиться на такое?

Кого можно будет потом сплавить в ссылку, когда он сделает свое дело?

Кто умеет держать язык за зубами?

Уже на лестнице ее осенило.

«Салтыков, — подумала она. — Сергей Салтыков».

И улыбнулась.

***

Екатерина не выходила из своей спальни до вечера.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и считала лепные розетки. Их было сорок шесть. Она знала это, потому что считала их уже много раз — в бессонные ночи, в часы отчаяния, в минуты, когда хотелось выть от тоски.

Сорок шесть розеток. Семь лет. Один муж.

Ни одного ребенка.

Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Поза эмбриона. Поза защиты. Поза ребенка, который боится мира.

«Монастырь», — думала она. — «Старые каменные стены, холодные кельи, пост, молитвы. И никакой надежды. Никогда».

Она слышала, что бывает в монастырях с опальными царицами. Их морили голодом, их били, их держали в подвалах, пока они не сходили с ума. Екатерина I— бабка Петра — умерла в монастыре, забытая всеми, проклиная день, когда согласилась на корону.

«Я не хочу умирать в монастыре», — сказала себе Екатерина.

Она села, откинула волосы с лица и оглядела свою комнату. Простую, бедную, почти нищенскую по сравнению с покоями императрицы. Потертый ковер, дешевый фарфор на столике, книжный шкаф, который она сама сколотила из досок, потому что не могла просить у мужа денег на новый.

Она была великой княгиней, женой наследника престола, но в ее кошельке порой звенело меньше серебра, чем у любой прачки.

Петр проигрывал казну в карты. Елизавета дарила бриллианты фаворитам. А Екатерина сидела в своей норе и ждала подачек, как собака.

«Хватит, — сказала она себе не голосом, а каким-то другим, глубинным, животным инстинктом. — Хватит быть жертвой».

Встала с кровати, подошла к зеркалу — мутному, с пятнами, потому что слуги забывали его протирать — и посмотрела на свое отражение.

Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с красивыми, умными глазами и твердым, решительным ртом. Волосы растрепались, щеки горели, на шее проступила красная сыпь от нервов. Но Екатерина видела не это.

Она видела силу.

Она видела ту, которой она могла стать.

— Ты умна, — прошептала она своему отражению. — Ты умнее их всех. Ты сможешь. Ты должна.

Она отвернулась от зеркала, подошла к шкафу и достала из него платье — то самое, которое берегла для особых случаев: темно-зеленое, с золотым позументом, с глубоким декольте, которое она обычно стеснялась носить.

— Ты пойдешь на бал, — сказала она себе, разворачивая платье на кровати. — Ты будешь улыбаться. Ты будешь танцевать. И ты выберешь себе мужчину, который спасет тебя от монастыря.

Она говорила это вслух, потому что боялась, что, если не прозвучит это в голос, мысль исчезнет, рассыплется, как дым.

— Это не измена, — продолжала она шептать, натягивая чулки. — Это выживание. Петр сам отказался быть моим мужем. Императрица сама сказала: «Сосуд должен быть заполнен». Ну что ж. Я наполнюсь. Но на своих условиях.

Она подошла к рукомойнику, ополоснула лицо ледяной водой и принялась заплетать косу.

Ее руки дрожали. Но не от страха — от первого в этой жизни вздоха свободы.

«Я буду жить, — подумала она, вкалывая шпильки в волосы. — Я буду чувствовать. Я буду любить. Даже если это будет ложь. Даже если это будет игра. Я буду жить, черт возьми».

Она усмехнулась своим мыслям. Грубое, русское ругательство прозвучало в ее устах так естественно, словно она родилась с ним.

— Позвать фрейлин! — крикнула она в дверь.

Послышалась суета, топот ног. Дверь открылась, и вошли две молодые девушки с корсетами, кружевами и лентами.

Через час Екатерина была готова.

Она стояла посреди комнаты, расправив плечи, и смотрела в зеркало уже без прежней брезгливости. Темно-зеленое платье облегало тонкую талию, кружевной воротник прикрывал шею, глубокий вырез открывал грудь, которую она раньше считала слишком маленькой. Теперь ей казалось, что это — не недостаток, а оружие.

В ушах — маленькие жемчужины, подаренные матерью семь лет назад.

На губах — легкая улыбка.