Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 2)
Какая же она была дурочка.
***
Екатерина шла по анфиладе комнат, и ее собственные шаги казались ей чужими. Левая рука касалась стены — холодного, влажного мрамора, — и это прикосновение возвращало ее в реальность.
Вокруг сновали слуги. Лакеи в ливреях, девки-сенники с охапками белья, пожилой камер-лакей с подносом, на котором дымилась чашка шоколада. Все они кланялись, приседали, шептали: «Ваше высочество… ваше высочество…»
Но Екатерина видела их лица. Она научилась читать чужие мысли по глазам.
«Бесплодная», — читала она во взгляде молодой горничной, которая слишком долго задержалась на ее плоском животе.
«Нищая», — шептали глаза старого камердинера, который знал, что ей даже нечем заплатить ему за верную службу.
«Скоро отправят в монастырь», — сквозило в улыбке фрейлины, которая присела слишком низко, словно прощаясь.
Дворец был огромен. Он был лабиринтом, в котором Екатерина блуждала уже семь лет, но так и не нашла выхода. Бесконечные переходы, лестницы, залы, гостиные, опочивальни. Везде золото, везде зеркала, везде собственное отражение — уставшая женщина с потухшими глазами.
Она вошла в свою приемную. Здесь пахло воском и пыльцой от засохших букетов, которые никто не менял уже неделю. На столе лежала раскрытая книга — Вольтер, «Философские письма». Екатерина читала ее уже третий раз, потому что в этом мире книг она могла забыть о мире людей.
Она села в кресло у камина, поджала под себя ноги и уставилась на огонь. Пламя лизало поленья, угли потрескивали, бросая на лицо танцующие тени.
«Я — декорация, — подумала она вдруг с холодной, кристальной ясностью. — Я — портрет на стене, который вешают, когда приходят гости, и снимают, когда никого нет. Я — кукла, которую посадили за стол рядом с другой куклой — Петром — и ждут, когда мы сами начнем размножаться».
В дверь постучали.
— Ваше высочество, — раздался голос камердинера. — Статс-дама Чоглокова просит вас уделить ей минуту.
Екатерина вздрогнула. Мария Симоновна Чоглокова, жена обер-гофмейстера, была правой рукой императрицы в вопросах двора. Если она пришла сама — без приглашения, без предупреждения — значит, случилось нечто важное.
— Пусть войдет, — сказала Екатерина, выпрямив спину и подобрав ноги. Она успела скинуть с лица маску усталости и натянуть другую — вежливого, чуть скучающего спокойствия.
Дверь открылась. Чоглокова — женщина лет тридцати пяти, с тяжелым подбородком и маленькими, умными, как у хорька, глазками — вошла не одна. За ней семенил секретарь с папкой в руках.
— Здравствуйте, ваше высочество, — Чоглокова присела в реверансе, но в ее тоне не было и тени почтения. Она была посланницей. Глашатаем.
— Добрый день, Мария Симоновна, — ответила Екатерина. — Что привело вас в такую рань?
Чоглокова оглядела комнату. Ее взгляд прошелся по неубранной постели, по пятнам на ковре, по пыли на шкафу, и она едва заметно поморщилась. «Неряха», — говорил этот взгляд.
— Ее императорское величество, — начала она, сделав ударение на каждом слове, — повелела передать вам, что её терпение…
Чоглокова запнулась, подбирая слово.
— …истощилось.
Екатерина не шелохнулась. Только пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, побелели.
— А конкретнее? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Чоглокова подошла ближе. Она села на стул напротив — без спроса, что само по себе было неслыханной дерзостью — и уставилась на великую княгиню своими блестящими, немигающими глазами.
— Конкретнее, ваше высочество, — сказала она вполголоса, так, чтобы секретарь за дверью не слышал, — императрице нужен наследник. Нужен срочно. Ей не нужны отговорки, не нужны болезни, не нужны ваши… мигрени. Ей нужен ребенок.
— Я делаю, что могу, — ответила Екатерина. Холод разливался по груди, превращаясь в лед. — Но вы сами знаете… великий князь…
— Великий князь, — перебила Чоглокова, и в ее голосе проскользнула неприкрытая грубость, — это отдельный разговор. Им займутся. Вы, ваше высочество, должны думать о себе.
Она наклонилась еще ближе — так близко, что Екатерина почувствовала запах лука и старых духов.
— Если в ближайший год, — прошептала Чоглокова, — наследник не появится… Елизавета Петровна сказала мне дословно: «Сосуд должен быть заполнен или выброшен». Вы понимаете, о чем я?
Екатерина поняла.
Она поняла всё: монастырь, ссылку, позор. Возвращение в Германию — нет, не возвращение, потому что возвращаться было некуда. Мать умрет от стыда. Отец отречется. Братья отвернутся. Она останется ни с чем — без титула, без денег, без будущего.
«Сосуд», — повторила она про себя это слово. Оно было чудовищным. Оно сводило ее — человека, женщину, великую княгиню — к роли глиняной миски.
— Я понимаю, — сказала Екатерина вслух. Ее голос был ровным, даже слишком ровным. — Передайте ее величеству, что я сделаю всё от меня зависящее.
Чоглокова кивнула, удовлетворенная.
— Это хорошо, ваше высочество, — сказала она, вставая. — Потому что, если вы не сделаете, за вас это сделают другие.
Она повернулась и вышла, оставив за собой шлейф запаха и тяжелой, гнетущей тишины.
Екатерина сидела не двигаясь. Лед в груди растекся по всему телу, сковал руки, ноги, даже лицо. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать.
«Сосуд, — снова зазвучало в голове. — Сосуд для наследника».
Она закрыла глаза.
***
Кабинет императрицы Елизаветы Петровны находился в противоположном крыле дворца, и попасть туда можно было только через анфиладу парадных залов, каждый из которых был больше предыдущего.
Чоглокова шла по этим залам, цокая каблуками по наборному паркету, и чувствовала себя мышью в золотой клетке. Стены, обитые французским шелком, зеркала в тяжелых рамах, плафоны с росписью на мифологические сюжеты — всё это было красиво, но давило. Давило своей роскошью, своей историей, своей властью.
У дверей кабинета стояли два гвардейца в высоких шапках. Они расступились, пропуская статс-даму, и один из них — молодой, с багровым шрамом на щеке — распахнул тяжелую дубовую дверь.
Кабинет императрицы был единственным местом во дворце, где можно было почувствовать себя не на параде, а дома. Здесь было тесно. Столы ломились от бумаг, на подоконниках стояли горшки с геранью, в углу лежала старенькая, вылинявшая лежанка для собак. Императрица не выносила холода, поэтому в камине пылал огонь, и в комнате было жарко, как в бане.
Елизавета Петровна сидела в кресле у окна, спиной к свету, так что лицо ее было в тени. Чоглокова видела только силуэт — пышные юбки роброна, кружевной чепец, тяжелые руки с кольцами, лежащие на подлокотниках.
— Вошла? — спросила императрица глухим, простуженным голосом. — Подойди.
Чоглокова приблизилась, присела в поклоне и замерла, опустив глаза.
— Говори, — велела Елизавета.
— Я передала ваше повеление великой княгине, — сказала Чоглокова, не поднимая взгляда. — Она… приняла его к сведению.
— К сведению? — Императрица хмыкнула. — Я не для того тебя посылала, чтобы она принимала что-то к сведению. Я посылала тебя, чтобы ты вбила это в ее пустую немецкую башку.
В голосе Елизаветы не было злобы. Была усталая, тяжелая брезгливость.
— Она поняла, ваше величество, — сказала Чоглокова. — Более чем.
— Надеюсь, — Елизавета пошевелилась в кресле, и Чоглокова наконец смогла разглядеть ее лицо.
Императрице было сорок два года, но выглядела она на все пятьдесят. Когда-то прекрасная, свежая, с румянцем во всю щеку и глазами, полными огня, теперь она превратилась в увядающую, одутловатую женщину с мешками под глазами и вечно недовольным ртом. Последние годы не красили Елизавету. Бессонные ночи, карты, вино, бесконечные приемы — всё это оставило на ее лице глубокие, нестираемые следы.
Но власть — власть не ушла. Она горела в этих маленьких, навыкате, глазках. Она чувствовалась в каждом жесте, в каждом слове.
— Ты знаешь, Мария, — заговорила Елизавета, барабаня пальцами по подлокотнику, — почему я до сих пор не отправила этого ублюдка Петра в монастырь и не женила его на ком-нибудь поприличней?
Чоглокова молчала. Такие вопросы не предполагали ответов.
— Потому что мне не нужен скандал, — ответила императрица сама на свой вопрос. — Мне не нужны разговоры при дворах, что Романовы вырождаются. Мне нужен… — она запнулась, потерла переносицу, — …мне нужен вид, что всё идет своим чередом. Что у нас есть наследник. Что династия продолжается.
Она резко подалась вперед, и свет упал на ее лицо, осветив глубокие морщины вокруг губ.
— Но проблема, Мария, в том, — продолжала Елизавета, понизив голос до свистящего шепота, — что Петр — не мужчина. Не в том смысле, что у него нет, — она сделала неприличный жест внизу живота, — а в том, что он не хочет им быть. Он предпочитает своих оловянных солдатиков живой жене. А ведь ему двадцать четыре!
— Ваше величество, — рискнула вставить Чоглокова, — может быть, всё дело в том, что она ему… не нравится?
— Не нравится? — Елизавета фыркнула. — А кому она вообще должна нравиться? Это не вопрос нравится — не нравится. Это вопрос долга. Она взяла деньги, она взяла титул, она взяла корону. Пусть теперь отрабатывает.