Сергей Тейхриб – Екатерина Великая. Сосуд для наследника (страница 1)
Сергей Тейхриб
Екатерина Великая. Сосуд для наследника
Глава 1: Фике в мышеловке
Апрель в Петербурге выдался обманчивым.
С утра небо затянуло тяжелыми, свинцовыми облаками, и ветер с Невы гнал по набережной колючую взвесь еще не просохшего снега с песком. Казалось, вот-вот разразится буря. Но к полудню тучи разошлись так же внезапно, как и сбежались, и теперь солнце беззастенчиво лгало, заливая золотом фасады Зимнего дворца. Оно било в высокие окна, дробилось в хрустале люстр, играло на позолоченных карнизах и лепных завитушках, превращая огромную резиденцию в сверкающую драгоценность.
Но в маленькой гостиной на женской половине было сумрачно.
Тяжелые бордовые штофные гардины были задернуты только наполовину, отсекая весенний свет, словно его присутствие здесь было неуместно. Великая княгиня Екатерина Алексеевна стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу — настолько холодному, что от дыхания на нем расцветал мутный кружок. Она смотрела во двор, где денщики вели под уздцы двух лошадей, но видела не их.
Она слышала Петра.
Он был здесь же, в комнате, всего в двадцати шагах от нее. Ее супруг, великий князь Петр Федорович, наследник российского престола, сидел на корточках посреди персидского ковра и командовал своим игрушечным полком. Оловянные солдатики — крошечные, но отлитые с удивительной тщательностью пруссаки в синих мундирах — стояли правильными шеренгами на расстеленной карте Берлина. Петр Федорович, длинный и неловкий, с кукольным лицом, на котором воспаленными точками горели голубые глаза, водил указательным пальцем по условным линиям и тихо, почти ласково, бормотал:
— Первый батальон — заходить справа. Третий — прикрывать фланги. А теперь… — он замер, щелкнул языком, имитируя выстрел, — бах!
Солдатик с поднятой саблей опрокинулся на бок, подмяв под себя крошечное знамя.
Екатерина медленно повернулась. Ей было двадцать три года, но в этом сумраке, с заплетенными в тяжелую косу пепельными волосами, в простом домашнем платье цвета слоновой кости — с минимумом кружев, без бриллиантов, — она казалась старше. Усталость въелась в уголки ее губ, спряталась в тенях под карими глазами. Она смотрела на мужа и чувствовала привычную, отупляющую пустоту в груди.
«Уже практически семь лет, как я в этой мышеловке», — подумала она без всякой горечи, потому что горечь уже давно превратилась в камень.
Она попыталась заговорить.
— Ваше высочество, — голос у Екатерины был низким, с легкой хрипотцой, которую она научилась прятать под маской почтительности. — Сегодня императрица прислала справиться о моем здоровье. В третий раз за эту неделю.
Петр Федорович не поднял головы. Он переставлял другого солдатика с места на место, добиваясь идеального, по его мнению, интервала.
— Здоровье? — переспросил он рассеянно. — А ты больна? Ты выглядишь вполне… здоровой. Кровь с молоком, как любят говорить эти старые дуры.
Он усмехнулся собственной шутке, тронув тонкие губы.
Екатерина сделала шаг вперед. Ее домашние туфли бесшумно ступали по ковру.
— Императрица Елизавета, — продолжила она, четко выговаривая каждое слово, — уже семь лет ждет от нас с вами наследника. Вы знаете это не хуже меня.
При слове «наследник» Петр замер. Его тонкие пальцы, унизанные кольцами с дешевыми стекляшками (бриллианты он проигрывал в карты), зависли над фигуркой Фридриха Великого.
— А, вот ты о чем, — протянул он и, наконец, поднял лицо.
Он был красив той неживой, фарфоровой красотой, которая раздражала Екатерину с первого дня их встречи. Тонкие черты, бледная, почти прозрачная кожа, высокий лоб. Но глаза… глаза были пустыми. В них не было ни ума, ни страсти, ни даже простого интереса к тому, что происходило вокруг. Только детская радость от игры и злое, ревнивое удовлетворение, когда он мог кого-то унизить.
— Наследник, — повторил Петр, вставая с колен. Он чуть выше жены и весь какой-то нескладный: ноги тонкие, плечи узкие, руки болтаются, как плети. — Тысячу раз слышал. Моя тетушка… Елизавета… Она просто одержима этим. Как курица на насесте.
Он прошествовал к столику с графином и плеснул себе полстакана венгерского. Выпил залпом, не закусывая, и сморщился.
— Ты хочешь ребенка? — спросил он вдруг, глядя на нее поверх стакана. В его голосе сквозила та же интонация, с какой он спрашивал денщика: «Ты хочешь каши?» — безразлично и с ноткой брезгливости.
Екатерина выдержала его взгляд. Ее лицо оставалось спокойным, но внутри, где-то в солнечном сплетении, заворочался холодный ком.
— Я хочу выполнить свой долг перед Российской Империей, — ответила она ровно. — Мы оба знаем, что без наследника наш брак теряет смысл.
— О, смысл! — Петр хохотнул, бросил взгляд на своих оловянных солдатиков. — Какой в нем смысл? Этот брак… — Он махнул рукой в ее сторону, как отгоняют муху. — Ты мне не жена. Ты — немецкая принцесса, которую привезли сюда, потому что у тетушки кончились идеи. Фике. Фике из ниоткуда.
Фике.
Он нарочно произнес это прозвище — унизительное, уменьшительное, лагерное. То самое, которое она ненавидела больше всего на свете. Так ее звали в Штеттине, когда она была просто Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской — нищей девочкой из обедневшего княжеского рода, которую мать водила по чужим замкам в надежде пристроить замуж. Фике. Дурочка Фике.
— Я приняла православие, — сказала Екатерина медленно, сдерживая дыхание. — Я стала Екатериной Алексеевной. Я выучила ваш язык. Я… — Она запнулась, потому что в горле пересохло. — Я семь лет терплю это.
Она повела рукой вокруг — на солдатиков, на разбросанные карты, на неубранную постель, где они так и не спали вместе уже пятый месяц.
Петр Федорович склонил голову набок, как птица. Его губы растянулись в улыбке — не злой, нет, скорее недоуменной.
— Ты терпишь? — переспросил он. — А что, тебя кто-то бьет? Или морит голодом? У тебя есть свои покои, свои слуги, свои платья. Ты можешь ходить на балы, есть сколько хочешь, читать свои французские романы. Чего еще желать?
«Желать, чтобы меня уважали», — подумала она. «Чтобы муж не ставил мне рожки за спиной. Чтобы я не была посмешищем всего двора. Чтобы меня не называли бесплодной».
— Ваше высочество, — произнесла она вслух другим тоном, холодным и вежливым. — Вы, когда в последний раз были в моей спальне?
Вопрос повис в воздухе, острый и неприличный. Даже лакеи у дверей, кажется, замерли.
Петр Федорович поморщился, как от зубной боли.
— Боже мой, Екатерина, какие же вы, женщины, скучные, — сказал он с искренним сожалением. — Тебе лишь бы кого-то родить. А я, знаешь ли, не бык. У меня есть другие интересы. Гораздо более… — он покосился на солдатиков, — …интересные.
Он снова повернулся к ней спиной и опустился на колени перед своим оловянным войском.
— Иди, погуляй, — бросил он через плечо. — Подыши воздухом. А я тут… у меня битва под Кунерсдорфом.
Екатерина стояла не двигаясь. В груди росла тяжесть — такая знакомая, что она почти перестала ее замечать. Боль, которую заглушаешь, но которая никогда не уходит. Отчаяние, которое стало привычкой.
Она развернулась на каблуках и вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь.
Воспоминание пришло само собой, без спроса, как приходит старая, надоевшая боль в суставе перед дождем.
***
Она стояла на коленях в Успенском соборе, и от ладана у нее кружилась голова. Тяжелая парчовая мантия на плечах давила так, что хотелось скинуть ее и закричать. «Верую и исповедую…» — произносила она слова православного символа веры, и язык, еще не привыкший к твердым славянским звукам, спотыкался, но она не сбивалась.
Фике было шестнадцать. Она была тощей, долговязой, с острыми коленями и вздернутым носом. Мать, Иоганна, стояла позади и, наверное, кусала губы от страха — каждый неверный шаг дочери мог стоить им обеим головы. Но Фике не боялась. Или боялась, но так глубоко, что научилась этого не показывать.
Она смотрела прямо перед собой, на черную бороду и золотую ризу священника, и думала: «Я стану русской. Я стану одной из них. Я выучу их язык, я приму их Бога. Я сделаю это, потому что назад пути нет».
Когда церемония закончилась, императрица Елизавета — тогда еще молодая, прекрасная, в платье с открытыми плечами, усыпанном бриллиантами — подошла к ней и поцеловала в обе щеки.
— Екатерина Алексеевна, — произнесла она громко, чтобы слышали все, и в голосе ее звучало что-то материнское, теплое, чего Фике никогда не слышала от своей родной матери. — Добро пожаловать в семью.
За спиной императрицы стоял Петр. Ему было пятнадцать, и он смотрел на свою невесту с таким выражением, словно перед ним поставили тарелку с невкусным супом.
— Хорошо выглядит, — сказал он, когда Елизавета отошла. — Только бледная очень.
Это были первые слова, которые он сказал ей как жених.
— Я волнуюсь, ваше высочество, — ответила она, улыбнувшись самой очаровательной улыбкой, на которую была способна.
Петр пожал плечами.
— Чего волноваться? Всё равно все уже решили за нас.
Он отвернулся и начал рассматривать иконостас, но Фике — уже не Фике, теперь Екатерина — увидела в его профиле что-то детское и беззащитное. И ей стало жаль его.
«Ничего, — подумала она тогда. — Я смогу его полюбить. Я смогу сделать так, чтобы он меня полюбил».