Сергей Тейхриб – Дубина для Бонапарта. Наши в 1812-м (страница 1)
Сергей Тейхриб
Дубина для Бонапарта. Наши в 1812-м
Глава 1: Уфа, я тебя не узнаю!
Семён Мухин, которого даже в родном отделении все звали просто Мух, сидел на полке в бане и чувствовал себя великим философом. Веник лежал на коленях. Пар выедал глаза. Где-то за стенкой орали мужики, обсуждая, кто кого и когда. Обычная суббота в «Царских банях» на улице Ленина.
— Семён Владимирович, вы в порядке? — донеслось откуда-то снизу, из клубящегося молочно-белого тумана.
Мух не ответил. Он думал о том, что жизнь — дерьмо. В тридцать восемь лет он, майор полиции, начальник отделения экономической безопасности, должен сидеть в бане с подполковником ГИБДД Коляевым и слушать про новые штрафы. Но Коляев не пришёл, денег за аренду VIP-номера никто не вернул, а Мух остался один с двумя литрами тёмного пива и веником, который кто-то запарил ещё вчера.
— Не в порядке, Ромео, — сказал Мух невидимому администратору, который просунул голову в дверь. — Я в экзистенциальном угаре.
Администратор, молодой парень в чёрной футболке с надписью «Банщик года 2024», моргнул и исчез.
Мух вздохнул. Ему хотелось домой, к жене и дочке. Но дома — скандал. Дочка принесла тройку по алгебре, жена сказала, что он «вечно пропадает на работе», а он не мог объяснить, что весь этот месяц гонялся за сетью поставщиков контрафактного алкоголя, которая, как выяснилось, кормила половину незаконных точек в Заречье.
— Короче, — сказал он сам себе, поднимая кружку пива. — За то, чтобы всё это кончилось.
Пиво было тёплым и горьким.
Он сделал глоток.
И тут голова взорвалась болью.
Не так, как обычно с похмелья, когда стучит в висках. По-другому. Будто кто-то взял его мозг, вынул из черепа, сжал в кулаке, а потом засунул обратно, но перепутал стороны. В глазах побелело. В ушах зашумело, как если бы он стоял рядом с взлетающим самолётом.
— Сука, — только и успел выдохнуть Мух.
Потом он провалился в пустоту.
***
Колян сидел на нарах и вспоминал вкус нормального шашлыка.
На самом деле его звали Николай Алексеевич Колеватов. «Шкафом» прозвали в школе, когда он в девятом классе вымахал под метр девяносто пять, а плечи у него были такие, что в дверной проём входил боком. После школы он работал грузчиком, потом охранником в ТЦ, потом сломал нос одному посетителю, который приставал к девушке из отдела косметики. Посетитель оказался депутатским сынком. Колян оказался в СИЗО.
Пять лет тянули. Сначала по статье про умышленное причинение вреда средней тяжести, потом переквалифицировали на тяжкий, потом следователь сказал, что можно сделку со следствием оформить. Колян отказался. Не потому, что гордый — просто не за что было себя винить.
— Шкаф, — позвал сидящий напротив качок с татуировкой «Братва навек» на шее. — Ты чего молчишь? Козлы опять кормёжку просрали?
— Не молчу, — сказал Колян. — Думаю.
Он думал о девушке из отдела косметики. Её звали Лена. У неё были веснушки и зелёные глаза. Она написала ему одно письмо в СИЗО, потом перестала. Может, испугалась. Может, нашла кого попроще. Колян не злился. Он вообще редко злился, несмотря на размеры и внешность, которая заставляла людей креститься при встрече.
В камере было душно. Четверо стукачей, один молчун по кличке Философ и он. Философ сейчас храпел на верхней шконке, выдувая носом пузыри.
Колян закрыл глаза.
Он представил, как выйдет на волю, найдёт Лену, извинится за тот день (хотя не за что было извиняться), потом найдёт работу, не связанную с мордобоем. Может, водителем. Или грузчиком. Лишь бы подальше от людей, которые провоцируют.
— Эй, — сказал качок с «Братвой». — Да ты уснул, что ли?
— Отвали.
Колян отвернулся к стене. В бетоне была трещина, похожая на карту Африки. Он смотрел на неё и дышал.
Голова заболела внезапно. Как удар кувалдой. Колян не успел даже застонать — тело обмякло, глаза закатились, он съехал с нары на пол.
Качок с «Братвой» сначала замер, потом заорал на всю камеру:
— Саня, подъём! Шкафу хана!
Но Шкаф уже был не здесь.
***
Виталий Аркадьевич Красильников, заслуженный врач Республики Башкортостан, кандидат медицинских наук, заведующий хирургическим отделением городской больницы № 8, стоял у операционного стола и чувствовал себя богом.
Потому что операция шла идеально. Аппендицит. Пятнадцать минут. Лапароскопия. Ни крови, ни слёз, ни мата. Ассистенты улыбались. Анестезиолог шутил. Даже медсестра Леночка, которая обычно ныла на весь блок, сегодня молчала.
— Зажим, — сказал Виталий Аркадьевич.
Ему подали. Пальцы привычно сделали своё дело. Он оперировал уже тридцать лет. Тридцать лет, считай — как некоторые живут. Он видел всё: пулевые ранения во время чеченской командировки, ножевые в уфимских подворотнях, гангрены, сепсисы, разорванную печень. И всё равно каждый раз, когда он закрывал разрез и говорил «можно зашивать», внутри просыпалось то самое чувство, ради которого он в молодости пошёл в медицину.
— Отлично, — сказал он, откладывая инструмент. — Пациента в палату. Послеоперационный прогноз — отличный.
Ассистенты зааплодировали. Леночка подала спиртовую салфетку.
Виталий Аркадьевич протёр руки, снял перчатки, отошёл к умывальнику. В зеркале отразился подтянутый мужчина под шестьдесят, с аккуратной седой бородкой и уставшими, но умными глазами. Жена говорила — ты как старый барсук. Внуки — деда, ты как робот из кино.
Он улыбнулся.
Голова закружилась.
— Что-то давление, — пробормотал он, хватаясь за раковину. — Леночка, тонометр…
Не успел. Стены поплыли. Лампы на потолке начали мерцать, как в дешёвом ночном клубе. Кто-то из ассистентов закричал. Виталий Аркадьевич попытался взять себя в руки — дыхание, контроль, опора — но тело не слушалось.
Он упал лицом вперёд, прямо на кафель.
***
Антон Круглов, без определённого места жительства, бывший программист, а теперь профессиональный искатель еды в мусорных контейнерах, сидел в подвале заброшенной хрущёвки на улице Менделеева и пил портвейн.
Портвейн был дешёвый. «777». Три семёрки, как в казино. Только выигрыша не было уже года три.
Антону было тридцать два. Он выглядел на пятьдесят. Борода клочьями, куртка из кожзама в заплатках, ботинки на левую ногу разные (правый потерял в драке с гаишниками, левый — нашёл на помойке). Когда-то он писал на Java и C++, сидел в офисе с видом на реку Белую, строил планы на айти-стартап. Потом — сокращение. Потом — депрессия. Потом — жена ушла. Потом — бутылка пришла.
Он не считал себя пропащим. Всякое бывало. Вот вчера, например, он нашёл в мусорке полтора килограмма картошки. Картошка была зелёная, но, если срезать кожуру — нормально. Он сварил в котелке, поджаренной спичками развёл огонь. Получилось вкусно.
— Антон, — сказал он сам себе, глядя на сырую стену, на которой кто-то когда-то написал маркером «Здесь был Саша, 2009». — Ты — гений выживания. Ты бы выжил в любой жопе.
Он отхлебнул портвейна.
В подвале было сыро, пахло мышами и плесенью. Но тепло. В этом подвале он ночевал уже третью неделю, пока его не выгонят другие бомжи или участковый.
На лестнице заскрипели шаги.
— Уходи, занято, — крикнул Антон.
Шаги стихли. Послышалось детское всхлипывание. Антон выглянул за угол — там стоял пацан лет десяти, в спортивных штанах и грязной майке, с санками в руках. На санках лежал кот.
— Чё надо? — спросил Антон.
— Вы козёл, — сказал пацан. — И пахнет от вас плохо.
— Иди в жопу.
Пацан ушёл, волоча санки. Антон вернулся к стене, к портвейну и к надписи про Сашу.
Голова треснула так, будто в неё забили гвоздь. Антон взвыл, выронил бутылку. Портвейн залил картошку. Антон хотел выругаться, но не смог. Язык не двигался.
Он упал лицом в лужу из портвейна и потерял сознание.
***
Злата Бамбинина, которую полтора миллиона подписчиков в TikTok знали как «Bambina_official», стояла в парке имени Якутова и кружилась перед камерой телефона.
На ней было платье. Не обычное, а такое — розовое, блестящее, с огромными рукавами. Она купила его в московском ЦУМе за 80 тысяч. Туфли — 45 тысяч. Сумка — 120, но тайваньский клон за три штуки, кто ж проверит.