Сергей Свой – Выстрел, спасший Империю (страница 7)

Наследник кивнул, будто принял решение.

– Хорошо, поручик. Я попробую. Но если вы меня обманываете… – он снова потянулся к карте, но не завершил угрозу. Просто посмотрел на Нечаева тяжелым взглядом.

– Не обманываю, ваше высочество. Мне смысла нет. Я отсюда всё равно уйду, наверное, когда выполню задачу.

– Куда уйдёте?

– Не знаю. Может, обратно в своё время. А может, останусь здесь. Главное, чтобы империя выжила.

Цесаревич хлопнул его по плечу:

– Ступайте. И скажите отцу, что я согласен на его Думу. И на амнистию. И на… – он поморщился, – на публичное признание Долгорукой.

Нечаев чуть не поперхнулся:

– Вы согласны, чтобы княгиню короновали?

– Согласен, чёрт возьми! – цесаревич почти зарычал. – Если это поможет избежать революции, то пусть хоть цыганку коронуют. Но предупредите её: пусть не лезет в политику. Пусть рожает детей и держит рот на замке. Ясно?

– Ясно, ваше высочество. Передам.

Нечаев вышел из кабинета с ощущением, что только что подписал мирный договор с горным обвалом. «Цесаревич сдался. Не до конца, но сдался. Ещё шаг – и он станет моим союзником, а не врагом».

Романовская свадьба

23 марта 1881 года – день, который вошёл в историю.

В Исаакиевском соборе, при стечении всего двора, дипломатов и журналистов, Александр II обвенчался с княгиней Екатериной Долгорукой. Морганатический брак – да, но с объявлением: отныне супруга государя носит титул светлейшей княгини Юрьевской, а их дети именуются князьями и княжнами Юрьевскими. Более того, царь публично заявил, что «сердце моё принадлежит этой женщине, и я хочу, чтобы народ знал: она достойна трона».

Нечаев сидел на хорах, в форме адъютанта, с револьвером под мышкой. Отсюда он видел всё: как Долгорукая шла к аналою в белом платье, как дрожали её руки, когда надевали венец, как цесаревич, стоявший среди свидетелей, хмурился, но не отводил взгляда. Рядом с наследником – его жена, датская принцесса Дагмар (будущая императрица Мария Фёдоровна), смотрела на церемонию с ледяной вежливостью.

«История изменилась окончательно, – думал Нечаев. – В моей реальности этого брака не признали публично. Здесь – признали. Императрица Мария Александровна умерла в мае 1880 года, прошло меньше года – прилично ли? Но плевать. Главное – жив Александр, и он счастлив».

После венчания был ужин в Зимнем. Нечаеву, как одному из «спасителей Отечества» (так его уже называли газеты), отвели место за первым столом, недалеко от императора. Княгиня – теперь уже официальная супруга – сияла. Она то и дело поглядывала на мужа и на Нечаева, и каждый раз её взгляд становился теплее.

Ближе к полуночи, когда гости разошлись, Долгорукая подозвала Нечаева к себе.

– Поручик, – сказала она, взяв бокал шампанского. – Я сегодня самый счастливый человек на свете. Но я знаю, что вы – причина этого счастья. Если бы не ваш выстрел, я была бы сейчас вдовой.

– Ваше величество, – Нечаев впервые назвал её так, и она вздрогнула от неожиданности. – Вы – императрица. По крайней мере, для меня. И я рад, что смог сделать вас счастливой.

– Величество… – повторила она. – Привыкаю. Знаете, поручик, вы не просто охранник. Вы – ангел-хранитель. И я хочу, чтобы вы всегда были рядом.

– Буду рядом. Пока нужен.

– Вы будете нужны всегда. – Она пригубила шампанское. – А теперь идите. Цесаревич ждёт вас в малой гостиной. Сказал, что хочет выпить с вами водки «за примирение».

Нечаев улыбнулся:

– Иду, ваше величество.

Тот вечер стал поворотным. Цесаревич и Нечаев пили водку (настоящую, из графина), закусывали солёными огурцами и говорили о войнах, политике, женщинах. Наследник оказался неплохим собеседником, когда не злился.

– Знаете, поручик, – сказал он уже под градусом, – а ведь мой отец действительно счастлив. Я не видел его таким со смерти мама. – Он имел в виду императрицу Марию Александровну. – Эта… княгиня… она ему нужна. Как воздух.

– Вы мудрый человек, ваше высочество, – заметил Нечаев.

– Не мудрый, а уставший от интриг. – Цесаревич налил ещё. – Ладно. Завтра начнём новую жизнь. Дума, реформы, заводы. – Он стукнул кулаком по столу. – Но если эта Дума посмеет покуситься на права монарха – я её разгоню! Как вы, поручик, разогнали того террориста.

– Согласен, ваше высочество. Но сначала дайте им шанс.

Цесаревич кивнул и вдруг сказал:

– А вы, поручик… вы не хотите жениться? У меня есть хорошая кандидатура. Племянница жены. Красивая, умная. И очень богатая.

Нечаев поперхнулся водкой:

– Ваше высочество, я солдат. Моя жена – служба.

– Глупости. – Наследник улыбнулся. – Ладно, потом. А сейчас – идите спать. Завтра у нас будет много работы.

Нечаев раскланялся и вышел в ночной Петербург. Над Невой висела луна, жёлтая, как царская монета. Где-то вдалеке гудел колокол Исаакия.

Он шёл по набережной и думал: «Три недели прошло. Империя стоит. Царь жив. Любовь узаконена. Чёрт возьми, мы справляемся. Но чувствую, что это затишье перед бурей. Народовольцы не успокоились. Где-то уже затачивают ножи. На меня – в первую очередь».

Он не ошибся.

Глава 4

Кровь на снегу

До покушения на самого Нечаева оставалось девять дней. Он этого не знал, но чувствовал. Профессиональное чутье, которое не обманывало ни в Чечне, ни в Сирии, сейчас зудело под ложечкой.

Каждое утро он просыпался в своей новой квартире — двух комнатах над казармой, которые ему выделили по личному распоряжению царя. Пол был скрипучий, окна выходили во двор, где вечно орали петухи и ругались прачки. Но было тепло, и на столе всегда стоял графин с водой и свежие газеты.

Нечаев читал их с остервенением. «Правительственный вестник» хвалил конституцию. «Новое время» — осторожничало. А подпольная «Народная воля», которую ему переправлял Лорис-Меликов из конфискованных экземпляров, била в одну точку: «Убить пса царского — поручика Нечаева, который застрелил нашего товарища Гриневицкого. Он — главный враг революции. Он — палач».

— Лестно, — бормотал Нечаев, бросая листовку в печку. — Палач. А сами-то с бомбами на безоружных.

Третьего апреля ему исполнилось — по документам, новым, изготовленным в канцелярии Лорис-Меликова — двадцать девять лет. На самом деле в 2024-м ему было тридцать семь. Но разница роли не играла. Важнее было то, что у него завелись враги.

Снег и стекло

9 апреля 1881 года. Петербург накрыло поздним снегопадом — хлопья валили такие густые, что в двух шагах ничего не было видно. Нечаев ехал с проверки постов на Фонтанке, в простых санях, без охраны. Это было нарушением его же инструкций, но он рассуждал так: «Царю — броня и конвой. А я — человек расходный. Если меня уберут, придет другой».

Сани тащила старая лошадёнка, которую ему выделили «для хозяйственных нужд». Кучер — отставной унтер, молчаливый и пьющий. Они уже проехали Семёновский мост, когда Нечаев заметил движение слева.

Из подворотни вышли трое. В тулупах, шапках, с опущенными лицами. Но руки — руки не прятали. В руках — ножи и один револьвер.

«Классика, — подумал Нечаев. — Подходят под руку, бьют в упор. Время реакции — полторы секунды».

— Кучер, гони!

Но кучер был пьян и не сообразил. А лошадь — стара и флегматична.

Первый нападающий — рыжий, с выпученными глазами — уже хватал за вожжи. Второй, с револьвером, целился в грудь.

Нечаев не стал ждать. Он упал на дно саней, одновременно выхватывая «смит-вессон» из кобуры под мышкой. Выстрел — прямо через борт саней, на звук. Рыжий вскрикнул и схватился за живот.

Второй выстрел — в сторону револьвера. Не попал, но тот, кто целился, шарахнулся и выстрелил вверх.

Третий — самый молодой, с ножом — бросился к саням с другой стороны. Нечаев перекатился, ударил ногой в лицо, выбил нож. Крякнул от боли — сапог был мягкий, удар не идеальный.

Четвертый — откуда? — вынырнул из снегопада сзади и саданул Нечаева тупым предметом по голове. Сознание померкло на секунду. Но руки помнили — ухватиться за револьвер, нажать курок.

Выстрел в упор. Четвертый осел.

— Господи! — заорал кучер и рванул вожжи. Лошадь наконец пошла рысью. Нечаев, истекая кровью из рассеченного затылка, держался за борта и стрелял навскидку, пока не кончились патроны.

Потом была тишина. Только ветер и хлопья снега, засыпающие красные пятна на белом.

В кабинете следователя

Он очнулся в придворном лазарете. Голова гудела, затылок зашит — шесть швов. Рядом стоял Лорис-Меликов и читал рапорт.

— Двух убили, — сказал граф, не поднимая глаз. — Третьего, рыжего, мы взяли живым. Он пришёл в себя в лазарете при тюрьме. Говорит, что они из «Народной воли», но не из центра, а из боевой группы, которую собрали специально под вас. Заказ на вашу голову — пятьсот рублей.

— Дёшево, — прохрипел Нечаев. — Я думал, я дороже стою.