Сергей Свой – Выстрел, спасший Империю (страница 6)

В тот же день, после обеда, Нечаева вызвала Долгорукая. Не через камердинера, а через молодую фрейлину, которая нашла его в казарме и, покраснев, прошептала: «Её светлость ждут вас в своих покоях. Без свидетелей».

Юрьевский дворец (официально — дворец великого князя Николая Николаевича, временно отданный Долгорукой) стоял на Дворцовой набережной, в двух шагах от Зимнего. Нечаев вошёл через боковую дверь, как велено. Внутри пахло деревом, воском и женщиной — тонкими духами, смешанными с запахом горячего чая.

Княгиня встретила его в небольшой гостиной, заставленной иконами и фотографиями. На одном из снимков — Александр II, молодой, с двумя детьми. На другом — сама Долгорукая с младенцем на руках.

– Садитесь, поручик, – сказала она без предисловий. – Вы не любите этикета, я знаю. Я тоже устала от него.

Нечаев сел в кресло. Она напротив, на диване, положив руки на колени. Платье сегодня было серое, будничное. Без украшений.

– Что вы думаете о вчерашнем, ваша светлость?

– Я думаю, что Бог услышал мои молитвы. – Она вздохнула. – Но не только. Я чувствую в вас что-то нечеловеческое. Вы знали. Вы ждали Гриневицкого именно в том месте. Вы не могли его видеть — поверьте мне, я расспросила всех, кто стоял рядом. Тот человек стоял у перил, но его закрывали лошади. Вы выстрелили на звук? Или… вы знали, где он будет?

Нечаеву стало не по себе. «У неё нюх ищейки».

– Ваша светлость, скажем так: я получил достоверную информацию о том, что покушение будет 1 марта, и что второй бомбометатель будет стоять у перил напротив выхода из кареты. Источник информации я назвать не могу.

– Потому что его нет в этом мире? – Долгорукая наклонилась ближе. – Вы из будущего, поручик? Я спрашиваю не из любопытства. Мне нужно знать, чтобы защитить мужа. Что ещё вы знаете? Какие покушения будут? Кто из близких предаст?

Она произнесла это с такой силой, что Нечаев невольно отодвинулся.

– Ваша светлость, я не пророк. Я знаю только то, что уже случилось в моей линии времени. А в моей линии вас… – он запнулся.

– Меня?

– Вы овдовели 1 марта. Государь погиб. Вы уехали за границу, с детьми. Умерли в 1922 году, в Ницце. Вас почти забыли.

Долгорукая побелела. Потом медленно, очень медленно, перекрестилась.

– Значит, я была вдовой. Тридцать лет вдовой… – Она посмотрела на фотографию мужа. – А он? Он что, не успел подписать конституцию? Не успел объявить о нашем браке?

– Не успел. Он умер в тот же день, через несколько часов после покушения. Вы были при нём, когда он умирал. Держали за руку.

Княгиня закрыла лицо ладонями. Нечаев ждал слёз, но женщина взяла себя в руки удивительно быстро. Она вообще была не из плакс.

– Хорошо, – выдохнула она. – Это не случилось. Теперь другое. Я должна знать: что мне делать? Как помочь мужу? Вы, человек из другого времени, дайте мне совет. Пожалуйста.

Нечаев задумался. «Она сильная. И хитрая. Не надо с ней играть в кошки-мышки».

– Ваша светлость, у вас есть враги при дворе. Ваши дети — морганатические, они не могут наследовать престол. Цесаревич Александр вас ненавидит, потому что вы отняли у его матери место. Но вы можете стать опорой для императора в его реформах. Вы умнее многих министров. Поддерживайте Лорис-Меликова. Не давайте отцу Иоанну Кронштадтскому и другим черносотенцам влиять на государя. И – самое главное – не бойтесь быть публичной. Ваше присутствие рядом с царём на официальных мероприятиях покажет всем, что он не прячет любовь, а гордится ею. Это добавит ему популярности.

Долгорукая усмехнулась:

– Вы предлагаете мне стать политиком? Женщине? В России?

– В той России, которую мы строим, женщина может быть кем угодно. Даже императрицей. – Нечаев встал. – Вам придётся тяжело. Но вы справитесь. Вы уже справились с худшим – ожиданием смерти.

Княгиня поднялась тоже. Подошла вплотную. Нечаев почувствовал запах её духов – ландыш и что-то горькое.

– Вы странный человек, поручик. – Она взяла его за руку, как тогда, на Миллионной. – Вы говорите, как отец родной, но выглядите как солдат. Спасибо вам. Если я стану императрицей – вы будете моим первым советником.

– Не советником, ваша светлость. Просто человеком, который знает, как не дать России развалиться.

Она кивнула, отпустила руку и отошла к окну.

– Ступайте. И будьте осторожны. Те, кто вчера потерял своего зверя, наверняка будут мстить не только царю, но и вам.

Нечаев щёлкнул каблуками и вышел. В коридоре он вытер лоб – взмок, хоть и холодно.

«Она права. Народовольцы не прощают. Моя голова теперь стоит наравне с царской. Нужно быть начеку».

Глава четвёртая

Охота на охотника

Прошло три недели. Петербург жил новой, странной жизнью.

Конституция 1881 года – её уже окрестили «мартовской» – вызвала брожение в обществе. Либералы ликовали, консерваторы скрежетали зубами, крестьяне ничего не поняли, но мужики в очередях за водкой рассуждали о том, что «теперь у нас будет парламент, как в Америке». Народовольцы молчали – аресты, провалы, казнь Рысакова (повешен 15 марта в Шлиссельбурге) лишили их централизованной структуры.

Но Нечаев знал, что тишина обманчива.

Каждое утро он надевал форму, проверял револьвер (теперь их у него было два: казённый и трофейный, купленный у контрабандиста – «смит-вессон» с ударным механизмом новой конструкции) и отправлялся в Зимний. Царь назначил его личным адъютантом по «особым поручениям» – должность звучала расплывчато, но позволяла бывать везде. На деле Нечаев стал чем-то вроде начальника тайной охраны, только без официального статуса.

Он перестроил систему безопасности императора.

На каждые выезды теперь выделялось двенадцать человек из конвоя, прошедших инструктаж: после любого взрыва или выстрела первая машина (карета или, по настоянию Нечаева, вскоре заменённая на бронированный экипаж) немедленно уезжает, не останавливаясь. Царю строжайше запрещалось выходить к раненым – этим занимается полиция. Маршруты менялись ежедневно, о них знали только трое: царь, Нечаев и Дворжицкий.

– Поручик, вы меня в тюрьму заключили! – ворчал Александр. – Я не могу выехать без того, чтобы вы не окружили меня казаками.

– Ваше величество, – терпеливо отвечал Нечаев, – террористы умны. Их учили в Швейцарии и Франции. Если мы дадим им слабину, они найдут способ. Ваша жизнь – не ваша. Она принадлежит России.

Царь вздыхал и подчинялся.

Вербовка цесаревича

Но самым трудным оказался не царь, а цесаревич.

Александр Александрович после того разговора в казарме исчез на неделю. Говорили, он уехал в Гатчину, заперся в кабинете и не выходил. Нечаев готовился к худшему – ссылке, тюрьме, может, к пуле в спину.

Однако 12 марта цесаревич вернулся. И попросил личной встречи.

На этот раз они говорили не в казарме, а в Аничковом дворце – в личном кабинете наследника. Комната была тёмной, с тяжёлыми портьерами, заставленная охотничьими трофеями и книгами по военной истории. Цесаревич сидел за столом, перед ним лежала развёрнутая карта России.

– Входите, поручик. Закройте дверь.

Нечаев закрыл. Встал у стены.

– Я много думал о том, что вы сказали, – начал наследник медленно. – О моей будущей реакции, о сыне, о войне. Я даже взял секретный архив и посмотрел донесения агентов о революционных кругах. И знаете что? Вы правы. Если мы продолжим давить, они взорвутся. Но если мы дадим им свободу – нас зальют грязью. И ... ?!

– Ваше высочество, – сказал Нечаев, – свобода не означает вседозволенности. Можно создать Думу, но оставить за собой право вето. Можно разрешить газеты, но закрыть те, которые призывают к насилию. Можно отпустить политических заключённых, но твёрдо обещать: за следующую бомбу – смертная казнь. Золотая середина.

Цесаревич хмыкнул:

– Вы и это знаете?

– Это называется «социальный компромисс». В моём мире это знают все, кто учился политологии. К сожалению, у нас тоже не всегда получается.

Наследник встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по границе с Германией.

– Вы сказали, мой сын проиграет войну. Про какую войну? С кем?

– Не одну. А две. С германцами и австрийцами. В 1914 году. А перед ней - с Японией в 1904-м. Ваш сын, Николай II, окажется слабым правителем. Армия будет не готова, оружия не хватит, генералы окажутся бездарными. Империя рухнет за три года.

– А я? – тихо спросил цесаревич. – Что я делаю в этой войне? Я же умру до неё?

– Вы умрёте в 1894 году, от болезни почек. До войны не доживёте. Но ваше наследие – реакция, русификация окраин, отказ от реформ – подготовит почву для катастрофы.

Наследник сжал кулаки. Потом медленно разжал.

– Значит, вы предлагаете мне изменить моё наследие?

– Да, ваше высочество. Не отказывайтесь от реформ отца. Продолжайте их. Не давите на поляков и финнов – дайте им культурную автономию. Не сажайте в тюрьмы каждого, кто скажет «конституция» – пусть говорят. Стройте заводы, дороги, школы. И тогда, когда вы умрёте, страна будет не на грани взрыва, а на пороге величия.

Цесаревич долго молчал. Потом спросил:

– А вы верите, что я могу стать другим? Что человек способен переломить свою судьбу, если знает её наперед?

– Верю, – сказал Нечаев. – Потому что вы сейчас говорите иначе, чем в моей истории. Там вы после смерти отца сказали: «Пускай они лезут на стены, а я не уступлю». А здесь вы слушаете. Это уже перемена.