Сергей Свой – Выстрел, спасший Империю (страница 9)

Нечаев поднялся по лестнице, переступая через щепки. Внутри — комнатушка, заваленная листовками, типографской краской, чертежами взрывных устройств. Гельфман стояла у окна с дымящимся револьвером. На ней было мужское пальто и шляпа.

— Бросайте оружие! — крикнул Судзейкин.

Гельфман посмотрела на Нечаева. Узнала. Улыбнулась — кривой, злой улыбкой.

— А, герой-поручик. Пришли полюбоваться на свою смерть?

— Я пришёл сказать вам, — Нечаев шагнул вперёд, — что вы проиграли. Конституция подписана. Царь жив. Ваши бомбы никому не нужны. Сдавайтесь.

— Конституция? — Гельфман засмеялась. — Это игрушка. Народ не получит земли, пока царь сидит на троне. Мы всё равно его убьём. И вас. И всех, кто с ним.

Она подняла револьвер к виску.

— Не стреляйте! — заорал Судзейкин, но было поздно.

Выстрел. Гельфман пошатнулась и упала лицом на разбросанные листовки. Кровь потекла по бумаге, смывая типографскую краску.

Нечаев закрыл глаза.

— Передавайте в газетах, — сказал он глухо, — что террористка покончила с собой. Не надо лишнего шума. И найдите её сообщников по адресной книге.

Он вышел на улицу. Ночной Петербург дышал сыростью. Где-то играла шарманка, пахло мокрыми камнями и смертью.

«Одной меньше, — подумал Нечаев. — Но сколько их ещё? И сколько ещё умрёт, прежде чем они поймут — бомбами империю не сломать?»

Царь и конституция

А тем временем мартовская Дума начала свою работу. Нечаеву пришлось погрузиться в политику глубже, чем он хотел. Его влияние на царя росло, и это не нравилось многим.

15 апреля Александр II подписал закон о выборах в Государственную Думу — всесословных, двухстепенных, с высоким имущественным цензом. Крестьяне получали 45% мест, дворяне — 30%, горожане — 25%. Это была не демократия в британском стиле, но шаг вперёд.

Либералы ликовали. Консерваторы шипели. А Нечаев сидел в кабинете Лорис-Меликова и правил законопроект о свободе печати, который ему дали на отзыв.

— Вы, поручик, военный человек, — заметил Лорис-Меликов, глядя, как Нечаев черкает карандашом. — А пишете так, будто всю жизнь законы составляли.

— В моём мире, граф, законов больше, чем в вашем. И все они написаны кровью. — Нечаев отодвинул бумагу. — Газеты можно закрывать только по суду. Запретить цензуру предварительную, но ввести послепубликационную ответственность. Кто призывает к насилию — в тюрьму. Кто критикует власть — пусть критикует.

— А если будут критиковать меня?

— Тем лучше, ваше сиятельство. Значит, вы им мешаете. Значит, вы делаете свою работу.

Лорис-Меликов взял бумагу, прочитал, хмыкнул:

— Хорошо. Пусть так. Но если газеты начнут травить государя — я их закрою, невзирая на суды.

— Ваше право, граф. Главное — чтобы было понятно: закрываете вы по закону, а не по капризу.

Они выпили чаю — с лимоном, по-дворянски. Нечаев вспомнил пластиковые стаканчики с кофе в московском метро и улыбнулся.

— Знаете, поручик, — сказал вдруг Лорис-Меликов, — я ведь поначалу хотел отправить вас в отставку. Не доверял вам. А теперь… теперь я рад, что вы здесь.

— Спасибо, граф. Я тоже рад, что я здесь. Хотя иногда бывает страшно.

— Чего боитесь?

— Что не успею. Что что-то пойдёт не так. Что проснусь в своей кровати в 2024 году и пойму, что это был сон.

Граф положил ему руку на плечо:

— Не будет сна, поручик. Уж слишком много крови пролито.

Семейные тайны

Двадцать третьего апреля Нечаева пригласили на семейный ужин в Юрьевский дворец. Формально — как адъютанта. Неформально — Долгорукая настояла.

В гостиной собрались: император с женой, четверо их детей (самому младшему — Георгию — было девять лет), цесаревич с супругой и трое придворных, включая Лорис-Меликова. Нечаев держался скромно, сидел в конце стола, но хозяйка то и дело обращалась к нему.

— Поручик, как вам вчерашний бал у графа Шереметева? Говорят, вы отказались танцевать со фрейлинами.

— Ваше величество, я солдат. Танцы не моё.

— А что ваше? Револьверы?

— И они тоже.

Цесаревич хмыкнул:

— Отец, вы только посмотрите. Он даже шутить не умеет.

— Зато он умеет стрелять, — сказал царь. — Это важнее. Александр, ты простил уже поручику его пророчества?

Наследник поморщился:

— Я не простил. Но… принял к сведению.

— Вот и хорошо. — Царь поднял бокал. — За поручика Нечаева! За человека, который подарил мне второй шанс. И России — тоже.

Все чокнулись. Долгорукая посмотрела на Нечаева глазами, в которых читалось что-то большее, чем благодарность.

«Только бы не влюбилась, — растерянно подумал Нечаев. — Только бы не это. У меня и так проблем выше крыши».

Но он ошибался. Долгорукая его не любила — она уважала. И в этом уважении была сила, которая потом спасет ему жизнь.

1917 не наступит

Поздним вечером того же дня Нечаев остался с царём наедине. Александр II курил — трубку, что делал редко.

— Поручик, — сказал он, — я хочу спросить вас как человек человека. Если бы не вы, я бы погиб. И Россия покатилась бы под откос. Что стало бы с моими детьми? С Катей?

— В моей истории, ваше величество, ваши дети от княгини Юрьевской уехали за границу. Старший, Георгий, умер молодым. Дочь Ольга вышла замуж за князя Долгорукова и жила в Англии. Их потомки живы до сих пор. Но они были никому не нужны — просто забытые отпрыски морганатического брака.

— А наследник? Александр?

— Ваш сын стал императором. Правил тринадцать лет. Свёртывал реформы. Его сын, Николай II, был последним русским царём. Его расстреляли с семьёй в 1918 году, в Екатеринбурге. В подвале. Вместе с женой и пятью детьми.

Александр II закашлялся — то ли от дыма, то ли от шока.

— Боже… Дети? Их расстреляли?

— Всех. Даже слуг. Дочь Ольга выжила — её вывезли. Остальные… — Нечаев замолчал. — Ваше величество, вы сейчас имеете шанс изменить всё. Конституция, Дума, свобода печати — это не просто реформы. Это — вакцина от революции. Если вы дадите людям право голоса, если ваш сын продолжит ваше дело, в 1917 году никто не пойдёт на баррикады.

Царь выбил трубку. Смотрел на пепел.

— А вы, поручик… вы верите, что мы успеем?

— У нас есть время. Тридцать шесть лет до роковой даты. Этого достаточно, чтобы построить новую Россию.

— Тридцать шесть лет… — повторил император. — Я не доживу. Но сын — доживёт. И внук.

— Ваш внук — ещё ребенок. Его можно правильно воспитать. Объяснить ему, что царь — не бог, а слуга государства. Что власть не даётся для удовольствия, а для заботы о миллионах.

Александр II усмехнулся:

— Вы атеист, поручик?

— Агностик, ваше величество. Но в истории я верю твёрдо. Если вы сделаете то, что задумали, — вас назовут Великим. Сильнее, чем Петра. Петр прорубил окно в Европу, а вы откроете дверь в свободу для страны.

— Лестно. — Царь помолчал. — А теперь ступайте. Мне нужно подумать. И помолиться.