Сергей Свой – Выстрел, спасший Империю (страница 4)

Александр подошёл, взял монету дрожащими пальцами. Повертел. На реверсе – двуглавый орёл, но не такой, как сейчас. Сверху надпись: «Российская Федерация».

– Федерация? – переспросил царь хрипло. – Что это значит?!

– Это значит, что в моём времени императоров нет. Россия – республика. Президент. Демократия. – Нечаев увидел, как исказилось лицо Александра, и поспешил добавить: – Но вы, ваше величество, в этом времени были освободителем. Вас любили. Вашу смерть оплакивали. Если бы вы подписали конституцию, может быть, история пошла бы иначе.

Царь сел в кресло. Смотрел на брелок, на монету, на офицера, который стоял перед ним и которого не существовало в архивах.

– Если это шутка, поручик, – глухо сказал Александр, – вы поплатитесь головой.

– Это не шутка, ваше величество. – Нечаев подошёл к окну. – Сейчас 1 марта 1881 года. Через три дня вы можете подписать проект конституции Лорис-Меликова. В моей истории вы не успели – вас убили. Но теперь успеете. И тогда, возможно, России не придётся пройти через 1917 год, гражданскую войну и семьдесят лет советской власти.

Тишина. Долгая. Царь провёл рукой по лицу, задел повязку, поморщился.

– Вы хотите сказать, – медленно произнёс он, – что Бог дал мне второй шанс?

– Я не знаю, при чём тут Бог, ваше величество. Я капитан спецназа, а не священник. Я просто хочу, чтобы моя страна не развалилась. А ваша – тем более.

Александр II поднял глаза. В них уже не было шока – появилась стальная решимость, та самая, которая помогла ему отменить крепостное право вопреки воле помещиков.

– Хорошо, поручик. Допустим, я поверил. Но нам нужно многое обсудить. И, пожалуйста, никому больше не рассказывайте, откуда вы. Хотя бы до тех пор, пока я не решу, что с вами делать.

– Я не идиот, ваше величество.

– Рад это слышать. – Царь встал, подошёл к столу, нажал кнопку звонка. Вошёл камердинер. – Принесите чаю. И велите позвать… – он запнулся. – Велите позвать княгиню Долгорукую.

Нечаев внутренне напрягся. «Она. Снова. Сейчас начнётся».

Камердинер исчез. Царь повернулся к Нечаеву:

– Она была права. Говорила, что сегодня дурной день. И велела мне не ехать. Женщины чуют смерть лучше нас, поручик. Вы её видели сегодня?

– Да, ваше величество. Встретил на Миллионной. Сказал ей, что сегодня не будет гроба.

Царь криво усмехнулся:

– Вы многим рискуете. Вашими пророчествами. Но… я хочу, чтобы вы познакомились с ней. Поближе. Потому что, если всё, что вы сказали – правда, она должна знать, кому обязана жизнью мужа.

В дверь постучали. Вошла Долгорукая.

Княгиня

Она переоделась – вместо утреннего чёрного платья было сиреневое, с кружевами. Но лицо осталось бледным, и руки дрожали, когда она взяла поданный стул.

– Саша, – сказала тихо, забыв про этикет. – Ты жив? Они говорят, бомба…

– Жив, Катя, жив. – Александр подошёл, взял её руки. – Благодаря вот этому офицеру.

Долгорукая подняла глаза на Нечаева. И тут же узнала:

– Вы! Тот поручик у кареты. Вы сказали «не будет гроба»… – Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. – Кто вы?

– Поручик Нечаев, ваша светлость. Ваш… сегодняшний должник.

– Нет, – покачала головой княгиня. – Вы больше чем должник. Вы – орудие Божье. – Она перевела взгляд на мужа. – Саша, он спас тебя. Дай ему что хочешь. Деньги, земли, титул…

– Он просит конституцию, – сухо сказал Александр.

Долгорукая замерла. Потом, неожиданно, рассмеялась – звенящим, нервным смехом:

– Конституцию? Поручик? Вы – революционер?

– Я – реалист, – ответил Нечаев. – Ваша светлость, если вы хотите спокойно жить с императором, растить детей и не бояться, что завтра его убьют, – стране нужны перемены. Террор возникает там, где нет законного способа изменить власть. Дайте Думу, дайте свободу слова – и бомбы уйдут в прошлое.

Долгорукая смотрела на него долго. Потом медленно кивнула:

– Я не понимаю в политике. Я понимаю только одно: сегодня вы были готовы умереть за моего мужа. – Она встала, подошла к Нечаеву, положила ладонь на его плечо. – Спасибо вам. Если вам нужна будет моя помощь – вы её получите.

– Княгиня, – мягко сказал Нечаев, – мне нужна только одна помощь: чтобы вы не плакали. И чтобы ваши дети выросли с отцом.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Александр обнял её за талию.

– Поручик, – сказал царь, – ступайте пока. Отдохните. Завтра в десять утра жду вас в этом кабинете. Будем думать, как спасать Россию. А сегодня – я хочу побыть с женой.

Нечаев щёлкнул каблуками, повернулся и вышел. В коридоре, когда дверь закрылась, он прислонился к стене и выдохнул:

– .лядь… Пронесло.

Разговор с цесаревичем

Но отдыха не получилось.

В тот же вечер, когда Нечаев вернулся в казармы, его уже ждал высокий, плотный мужчина в генеральском мундире. Цесаревич Александр Александрович – будущий Александр III, тот самый, который в реальной истории скажет «Россия для русских» и похоронит реформы.

Сейчас ему было тридцать шесть. Грузный, с бородой, тяжёлым взглядом. Он сидел на лавке, на которой Нечаев чистил сапоги, и вертел в пальцах монету – ту самую, из 2024 года.

– Значит, это ваше, поручик? – спросил цесаревич глухо. – Отец дал мне посмотреть. Чудо.

– Ваше императорское высочество… – начал Нечаев, но тот перебил:

– Не надо. Я слышал, что вы наговорили отцу. Что я буду реакционером. Что мой сын проср… – он запнулся, подбирая цензурное слово. – Что мой сын погубит империю. Это правда?

Нечаев помолчал. Говорить с цесаревичем, который в его времени давно мертв, но сейчас жив и зол – особое искусство.

– Правда, ваше высочество. Но не потому, что вы плохой человек. А потому, что время требовало жёсткости, а вы дали её слишком много. Вы убили надежду на реформы. А надежду, однажды убитую, невозможно воскресить.

Цесаревич сжал монету так, что побелели костяшки:

– Вы… вы… Да я вас в Сибирь!

– Отправляйте. – Нечаев стоял спокойно, сложив руки за спиной. – Но тогда ваш отец узнает, что вы посадили человека, который спас ему жизнь. И узнает правду – что именно вы сделаете с Россией, если он умрёт. А он только что подписал конституцию.

Цесаревич вскочил, побагровев:

– Сопляк! Щенок!

– Ваше высочество, я старше вас по возрасту. И по жизненному опыту, пусть и из другого века. – Нечаев не повысил голоса. – Я пришёл не враждовать с вами. Я пришёл сказать: вы можете стать другим. Не тем Александром Третьим, который сказал «Конституция? Чтобы русский царь присягал каким-то скотам?» А тем Александром, который продолжит дело отца. Который поймёт, что огромная империя не может держаться на одних штыках.

Наступила гробовая тишина. За дверью караулки кто-то кашлянул.

Цесаревич смотрел на Нечаева, и в его глазах постепенно гнев сменялся… растерянностью. Он привык, что его боятся. А этот странный поручик не боялся.

– Вы ничего не боитесь? – спросил он наконец.

– Боюсь, ваше высочество. Боюсь, что вы меня всё-таки пошлёте в Сибирь, и тогда я не увижу, как ваша сестра Ольга выйдет замуж за греческого короля, как вы построите Транссиб и как умрёте в пятьдесят лет от болезни почек. – Нечаев вздохнул. – Но бояться и молчать – разные вещи.

Цесаревич опустился на лавку. Положил монету на стол.

– Ольга? Греческий король? – пробормотал он. – Транссиб?..

– Всё в ваших руках, ваше высочество. – Нечаев шагнул к нему и тихо сказал: – Не будьте тем, кем вас сделали в моей истории. Будьте лучше. Ради вашего сына. Ради всех нас.

Цесаревич долго молчал. Потом встал, надел фуражку.

– Хорошо, поручик. Я подумаю. Но если вы врете – я вас лично пристрелю.

– Если я вру, ваше высочество, я сам попрошусь под расстрел.

Цесаревич вышел, тяжело топая сапогами. Нечаев остался один. Он взял кружку с остывшим чаем, глотнул и устало закрыл глаза.