Сергей Свой – Выстрел, спасший Империю (страница 2)

— Ваше превосходительство, разрешите доложить. — Нечаев сделал шаг вперёд. — Инструкции устарели. Если происходит взрыв — ни в коем случае нельзя государю выходить к раненым. Немедленная эвакуация в безопасное место.

Дворжицкий вскинул брови:

— Кто вас учил? Государь всегда выходит к пострадавшим. Это его долг.

— Это его смерть, ваше превосходительство. — Нечаев говорил твёрдо, почти дерзко. — Взрыв — первый акт. Террорист под видом просящего или зеваки находится рядом и атакует, когда карета остановилась. Тактика террора: двойное действие. Я видел такое в… в Чечне.

Наступила тишина. Дворжицкий медленно поднялся. В его глазах было не гнев, а удивление — он не привык, чтобы поручики учили генералов.

— В Чечне? — переспросил он. — Вы воевали у Лорис-Меликова? Странно, я не помню вашего лица на совещаниях.

— Я… — Нечаев чуть не сказал «из будущего». Вовремя прикусил язык. — Я служил в разведке. Конфиденциально.

Он надеялся, что слово «конфиденциально» прозвучит как ссылка на высшие круги. Не прокатило. Дворжицкий нахмурился:

— Я наведу справки. А пока — займите пост. И без самодеятельности. Поняли, поручик?

— Так точно.

Нечаев вышел. В груди колотилось: «Справки? Чёрт, каких справок? Меня не существует в архивах. Если он начнёт проверять — провал. Нужно успеть до того, как…»

Мысль оборвалась. Он вспомнил, что в реальной истории проверка продлилась бы дня три, а сегодня — 1 марта. Царь выедет через четыре часа.

Успеет.

Княгиня, которая всё чувствует

Но прежде чем случился выстрел, случилась она.

После смотра у Дворжицкого Нечаев получил возможность пройтись по маршруту. Взял коня (он умел ездить верхом — в ФСО учили всему), проехал от Михайловского манежа до набережной. Отметил места: вот здесь, у аптеки, будет стоять Рысаков с белым пакетом. Вот здесь, у поворота, Желябов должен был сигналить, но его арестовали накануне.

«Значит, план нарушен, но Гриневицкий всё равно выйдет — у них запасной вариант», — думал Нечаев.

И тут он увидел её.

Карета — тёмно-синяя, с гербами, запряжённая парой гнедых. Стояла у подъезда небольшого, но изящного особняка на Миллионной. Из кареты выходила женщина в чёрном платье, с вуалью. Нечаев замер. Он видел фото Долгорукой — овальное лицо, тёмные глаза, вьющиеся волосы. На фото она казалась красивой. Вживую — была опасной.

Она повернулась. Заметила офицера на коне, который уставился на неё. На секунду Нечаев почувствовал себя дураком, но потом княгиня сама подошла.

— Вы из Конвоя? — спросила низким, грудным голосом. — Где государь? Он уже в манеже?

— Так точно, ваша светлость. — Нечаев спрыгнул с коня, отдал честь. — Государь изволит присутствовать на разводе. Выезд в час.

Она прищурилась:

— Странно. Вы не похожи на конвойца. У них лица глупее. А вы… вы смотрите так, будто знаете, что случится сегодня.

Сердце екнуло. У женщин-современниц ФСО учили: остерегайтесь интуиции. Долгорукая, похоже, была из тех, кто видит людей насквозь.

— Я просто офицер, ваша светлость, — мягко ответил Нечаев. — Берегу тех, кто дорог России.

— Кому дорог? — Она поправила вуаль. В её глазах плескалась усталость многолетнего ожидания. — Государю не нужна моя любовь, поручик. Ему нужна жизнь. Но сегодня — какой-то тяжёлый день. Знаете, я вчера видела сон. Мокрую землю. И гроб. Огромный гроб.

— Не будет гроба, — вырвалось у Нечаева. Слишком быстро. Слишком уверенно. Он тут же добавил: — Я лично прослежу, чтобы всё прошло благополучно.

Долгорукая посмотрела на него долгим взглядом. Потом неожиданно взяла за руку (рука была ледяная) и прошептала:

— Вы знаете что-то, чего не знаем мы. Я чувствую. — Она вдруг перекрестила его. — Спасите его, ради Бога. Ради наших детей.

Нечаев сглотнул. В эту секунду он понял, почему Александр II любил её. В ней не было протокольной холодности императрицы Марии Александровны. В ней был огонь, страх, нежность — всё, что делает человека человеком.

— Клянусь, — сказал Нечаев. — Клянусь своей жизнью.

Она кивнула и ушла в особняк. Нечаев остался стоять, чувствуя, как осенний ветер пробирает шинель.

— Ну вот, — сказал он коню. — Обещал женщине. Теперь точно нельзя лажать.

Конь фыркнул.

Первая бомба — не цель, а ловушка

Ровно в 12:45 Нечаев занял пост. Левая сторона кареты — императорской кареты, запряжённой шестёркой вороных. Внутри — Александр II, он же царь-освободитель. Седой, с усталым лицом, в папахе и бобровой шубе.

Охрана — конные и пешие. Всего около сорока человек, но рассредоточены. Картинка, которую Нечаев разбирал на тактических занятиях: «Ошибка номер один — карета идёт медленно (10 км/ч), слишком уязвима. Ошибка номер два — нет бронирования. Ошибка номер три — маршрут известен».

Карета тронулась от манежа. Поехали по Инженерной, свернули на набережную.

Сердце стучало как метроном. Нечаев скакал слева, в трёх метрах от дверцы. Револьвер — на предохранителе, но ладонь уже сжимала рукоять.

Вот он, Екатерининский канал. Перила. Толпа — негустая, зеваки, торговки. Вон Рысаков — белый конверт под мышкой, стоит у булочной. Глаза бегают.

Нечаев знал: у Рысакова граната. Сейчас он шагнёт и бросит под копыта.

— Давай же, — прошептал Нечаев. — Бросай. Я не могу стрелять в тебя, пока ты не бросил — Гриневицкий не активируется.

Всё случилось в три секунды.

Рысаков выбежал. Взмах. Белый свёрток полетел под переднюю пару. Взрыв — оглушительный, гулкий, с осколками железа. Лошади заржали, карета дёрнулась, стекла вылетели.

Нечаев удержался в седле. Посмотрел на карету: император жив, открывает дверцу, выходит.

— Чёрт, — выдохнул Нечаев. — Всё идёт по их сценарию.

Царь наклонился над раненым казаком. Охрана бросилась к нему. Сзади толпа заколыхалась — и Нечаев увидел Гриневицкого.

Короткий, рыжеватый, в рваной шубе. В руках — сверток, больше, чем у Рысакова. Несёт направленно, пригнувшись, к перилам у канала — в трёх метрах от царя.

И тут Нечаев сделал то, чему его учили.

Никакого «Остановись, стрелять буду». Никакого предупреждения. У террориста с бомбой — только мгновение, и это мгновение надо украсть.

Он выхватил Смит-Вессон, вскинул руку, поймал в прорезь целика голову Гриневицкого и нажал на спуск.

Грохот револьвера потерялся в шуме толпы. Но пуля в 11 миллиметров угодила террористу в висок — навыки капитана спецназа не подвели. Гриневицкий дёрнулся, рука с бомбой повела вбок, он поскользнулся на булыжниках.

И бомба выпала. Ударилась о камень.

И взорвалась.

Но не так, как в реальной истории — там она разорвалась бы в ногах царя. Теперь — в метре от умирающего Гриневицкого, у перил. Взрывная волна рванула наружу, срезала перила, выбила камни из мостовой.

Царя отбросило назад, но он не упал — закрыл лицо руками. Осколки прошли по касательной. Нечаева конь шарахнулся, едва не сбросил.

Когда дым рассеялся, Гриневицкий лежал на спине с пробитой головой и разорванной грудью. Рядом — воронка, куски шубы, куски льда из канала.

Тишина. Потом крик:

— Государь! Государь ранен?

Александр II опустил руки. На лице — ссадина, но живой. Глаза широко открыты: он понял, что только что случилось.

— Кто стрелял? — спросил царь хрипло. — Кто спас меня?

Нечаев спрыгнул с коня, подбежал, взял под руку:

— Ваше величество, прошу в карету. Немедленно. Второй взрыв мог быть не последним.

Царь посмотрел на него. Взгляд — не благодарность, а изумление. Потом медленно кивнул.