Сергей Свой – Свидетель Эпох (страница 3)

>[ВРЕМЯ С МОМЕНТА АКТИВАЦИИ: 96 ЧАСОВ]

>[РАССУДОК: 42/100]

>[СТАТУС: ХРОНИЧЕСКОЕ НЕДОСЫПАНИЕ, ЛЕГКАЯ ДЕГИДРАТАЦИЯ, ПАРАНОЙЯ]

Четыре дня.

Четыре дня я делал вид, что я — Лугаль-Нисса, безродный писец, раб богов и их земных управителей. Четыре дня я вставал до рассвета, когда небо на востоке только начинало сереть, и тащился через грязные улочки в Э-дубу, чтобы до вечера корпеть над табличками, пересчитывая чужое добро.

Четыре ночи я не спал.

В первую ночь я просто боялся. Сидел в углу своей каморки, сжимая обсидиановый цилиндр, и вслушивался в темноту. Она шептала. Не словами — скорее, интонациями, обрывками эмоций, чужими страхами, осевшими в глиняных стенах за тысячи лет до моего появления.

Во вторую ночь я понял, что шепот становится громче, если закрывать глаза. Я перестал закрывать глаза.

В третью ночь я начал видеть их. Тени. Они не имели формы, но двигались целенаправленно, скользили по стенам, заглядывали в щели, тянулись ко мне тонкими щупальцами тьмы. Цилиндр в моей руке пульсировал теплом, и тени отступали, но ненадолго. К утру они подобрались так близко, что я чувствовал их дыхание — холодное, пахнущее сырой глиной и еще чем-то сладковато-гнилостным.

В четвертую ночь я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они.

>[ВНИМАНИЕ! ДЛИТЕЛЬНОЕ ПСИ-ВОЗДЕЙСТВИЕ]

>[ИСТОЧНИК: НИЗШИЕ ЭМАНАЦИИ ТЕХ, КТО ВНИЗУ]

>[УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: СРЕДНИЙ]

>[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАЙТИ УБЕЖИЩЕ С ЗАЩИТНЫМ ПОЛЕМ]

— Где я найду убежище, мать твою? — прошептал я пересохшими губами. — Здесь нет убежищ. Здесь только глина и страх.

Система не ответила. Она вообще стала разговорчивой только в критические моменты, а в остальное время просто висела на периферии зрения, отслеживая параметры и изредка выводя сухие статистические данные.

>[ТЕКУЩИЕ ПОКАЗАТЕЛИ:]

>[СЫТОСТЬ: 23% (ГОЛОД)]

>[ГИДРАТАЦИЯ: 18% (ОБЕЗВОЖИВАНИЕ)]

>[ВЫНОСЛИВОСТЬ: 34% (ИСТОЩЕНИЕ)]

>[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННО ПРИНЯТЬ ПИЩУ И ВОДУ]

Легко сказать. Пища здесь была — ячменные лепешки, финики, иногда козий сыр и вареные овощи. Но чтобы их получить, нужно было выходить из каморки, идти на общий двор, где кормили писцов, и делать вид, что я — свой.

А для этого нужно было играть роль.

---

Рассвет пятого дня застал меня сидящим на циновке с открытыми глазами и трясущимися руками. Я смотрел на свои ладони и пытался вспомнить, как они выглядят. Настоящие. Старческие, с венами и пигментными пятнами. Ладони Аркадия Соболева.

Передо мной были чужие руки. Молодые, сильные, с мозолями от тростникового пера и обломанными ногтями. Руки Лугаль-Ниссы.

— Кто я? — спросил я у пустоты.

Тени в углах захихикали.

>[ПСИХИЧЕСКАЯ АТАКА: ОТРАЖЕНА]

>[РАССУДОК: -2]

>[ТЕКУЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ: 40/100]

Я встряхнул головой, поднялся на ватные ноги и вышел во двор.

Солнце ударило по глазам, выжигая остатки ночных кошмаров. Воздух был горячим и сухим, пахло пылью, навозом и жареным луком. Где-то за стенами Э-дубы ревели ослы, перекрикивались торговцы, плакали дети.

Жизнь. Обычная, повседневная, шумная жизнь древнего города.

Я побрел на запах еды.

---

Общая трапезная представляла собой навес из пальмовых ветвей, под которым стояли длинные глиняные скамьи. Писцы — человек двадцать — сидели на них, молча жуя лепешки и запивая их водой из общих кувшинов.

Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Только хруст лепешек и редкие кашель.

Я взял свою порцию — половину лепешки, горсть фиников и глиняную кружку с мутной водой — и сел в самый дальний угол, спиной к стене. Привычка, выработанная четырьмя бессонными ночами: не подпускать никого сзади.

Рядом со мной плюхнулся парень. Лет шестнадцати, тощий, с обритым черепом писца-послушника и бегающими глазками.

— Ты новенький? — спросил он с набитым ртом. — Я тебя раньше не видел.

Я кивнул, не жуя.

— А где старый Лугаль-Нисса? Он тут лет пять сидел всегда в этом углу. Потом пропал. Говорят, духи забрали.

Я поперхнулся водой.

— Духи?

— Ага. — Парень понизил голос, хотя вокруг никто не слушал. — Ночные. Они иногда забирают тех, кто слишком долго смотрит на зиккурат. Старый Лугаль-Нисса смотрел. Все время смотрел. А потом исчез. Ур-Намму сказал — умер. Но я не верю. Ур-Намму всегда врет.

— А ты кто? — спросил я, чтобы перевести тему.

— Я? Абба-эль. Писец третьего года. Сын торговца, но отец сказал: учись, иначе выгоню. — Он усмехнулся. — Я учусь. Плохо, но учусь. А ты откуда?

— Издалека, — уклончиво ответил я.

— Из Ура? Урука? Лагаша?

— Издалека.

Абба-эль посмотрел на меня с подозрением, но допытываться не стал. Вместо этого он ткнул пальцем в мою грудь.

— А это что?

Я опустил взгляд. Из-под набедренной повязки торчал шнурок, на котором висел амулет Ур-Намму. Я носил его не снимая, как велел старик.

— Амулет. От духов.

— Дай посмотреть!

Прежде чем я успел отреагировать, парень схватил фигурку и поднес к глазам.

— Собака? Нет... лев? Странный какой-то. И письмена... я таких не знаю. — Он наморщил лоб, пытаясь прочесть. — Это не шумерское. И не аккадское. Это...

Он побледнел. Резко, мгновенно, как человек, увидевший призрака.

— Где ты это взял? — прошептал он, и голос его дрожал.

— Ур-Намму дал.

— Спрячь. Немедленно спрячь. И никогда никому не показывай. — Абба-эль вскочил, едва не опрокинув кружку. — Ты понимаешь, что это? Это же...

— Абба-эль! — рявкнули от входа.

Мы оба вздрогнули. В проеме стоял Ур-Намму, старый писец, и смотрел на нас с выражением, не предвещавшим ничего хорошего.

— А ну марш за работу! Оба! Живо!