Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 6)
«В 1936 году сдал медицинский государственный экзамен».
Четыре месяца интернатуры в детской клинике Лейпцига. Стиратель представил его — молодого доктора Менгеле, склоняющегося над больными детьми, слушающего их жалобы, выписывающего лекарства. Четыре месяца он был просто врачом. Каким он был в эти месяцы — добрым? Внимательным? Безразличным? Досье не говорило об этом.
Но Стиратель знал, что через несколько лет этот же человек будет стоять у печей и лично отправлять детей в газовые камеры.
Врач, который лечил детей в Лейпциге.
И палач, который убивал их в Освенциме.
«В 1937 году получил должность ассистента в Институте наследственной биологии и расовой гигиены Франкфуртского университета. Институт возглавлял профессор Отмар фон Фершёр».
Стиратель чуть дольше задержался на этом имени. Фершёр. Ментор. Учитель. Тот, кто привил Менгеле любовь к близнецам и веру в то, что человеческие существа — всего лишь материал для расовых экспериментов. Тот, кто через несколько лет, уже во время войны, будет получать от Менгеле из Освенцима ящики с глазами, черепами, срезами кожи и кровью замученных детей. И не просто получит — напишет научные статьи на основе этих материалов, ни разу не упомянув, откуда они взялись.
— Прокрутить биографию, — сказал Стиратель.
Экран ускорил поток. Строки мелькали быстрее.
«1937 год — вступление в НСДАП. 1938 год — вступление в СС. Защита второй докторской диссертации по медицине под руководством Фершёра. Тема: «Родословные исследования при расщелинах губы, челюсти и нёба»».
Родословные исследования. Звучит почти невинно, правда? Как будто какой-то добрый профессор изучает наследственные болезни, чтобы помочь детям. Но Стиратель знал, что стояло за этими исследованиями.
«В 1938 году Менгеле становится постоянным ассистентом Института Фершёра».
«28 июля 1939 года женится на Ирене Шёнбайн, дочери состоятельного промышленника».
Свадьба в Оберстдорфе. Белое платье. Гости. Улыбки. Молодожёны смотрят друг на друга с надеждой.
Через два года у них родится сын. Рольф. Ребёнок, которого отец почти не увидит — сначала война, потом бегство, потом Южная Америка, где Менгеле будет скрываться от правосудия почти до самой смерти. Рольф вырастет, возненавидит отца и встретится с ним всего несколько раз. Последний раз — в 1977 году, за два года до смерти Менгеле.
— Хватит, — сказал Стиратель. — Покажи будущее.
Экран погас на секунду — и загорелся снова.
Теперь на нём была другая фотография.
Освенцим.
Серая, промозглая, бесконечная равнина, уставленная деревянными бараками, колючей проволокой и кирпичными трубами крематориев. В воздухе — дым. Не тот, что от дров, а тот, что от тел — густой, жирный, с привкусом горелого жира и палёных волос. Он проникает всюду: в одежду, в лёгкие, в еду, в сны.
На переднем плане — человек в белом халате и фуражке СС. Он стоит на платформе, в окружении офицеров и собак. Из вагонов выгружаются люди — сотни, тысячи. Старики, женщины, дети, младенцы. Все они смотрят на него. Он смотрит на них.
Указательный палец поднимается и опускается, поднимается и опускается, как метроном, отмеряющий не ритм музыки, а ритм смерти.
— Направо — работа. Налево — газ.
«Налево».
«Налево».
«Налево».
На экране замелькали лица. Сначала чёрно-белые, потом цветные. Жертвы.
Ребёнок, лет трёх, с азиатским разрезом глаз — еврей из Польши или Венгрии, Стиратель не мог определить. Его мать держит его за руку. Она ещё не знает, что её ведут в газовую камеру. Она думает, что это просто переезд. Через несколько минут они войдут в помещение, которое называется «душевая», и из кранов вместо воды пойдёт газ. Четырнадцать минут — и она замрёт навечно в агонии, прижимая к груди мёртвое тело ребёнка.
Близнецы. Всегда близнецы. Две девочки лет десяти, с одинаковыми косичками и одинаковыми испуганными глазами. Менгеле обожал близнецов. Они были его лабораторными мышами — только вместо мышей были дети. Он впрыскивал им в глаза краски, чтобы изменить цвет радужки. Он сшивал их вместе, пытаясь создать сиамских близнецов искусственным путём. Он ампутировал им конечности, чтобы посмотреть, как быстро они заживают. Он заражал их тифом, а потом пытался лечить, не зная ни доз, ни лекарств.
Из трёх тысяч близнецов, прошедших через его руки, выжили меньше трёхсот.
Карлик. Женщина с аномально короткими ногами и руками, взрослое тело в миниатюре. Менгеле приказал привезти её из специального лагеря для карликов, устроил для неё отдельную камеру, как для редкого экспоната. Он измерял её каждый день, брал пробы крови, спинномозговой жидкости, кожи. Она продержалась шесть месяцев. Потом он убил её одним уколом и отправил её череп в Берлин, в музей расовой гигиены.
Монахиня. Полька. Ей было двадцать два года, когда её арестовали за помощь еврейской семье. Менгеле стерилизовал её рентгеновским облучением — без наркоза, без предупреждения, без последующего лечения. После лагеря она не смогла иметь детей. Прожила до восьмидесяти лет — одна.
Старик. Профессор из Краковского университета. Менгеле впрыснул ему в сердце фенол — потому что тот отказался сказать, что он — нижестоящий человек. Обезглавленный труп старика отправили в анатомичку для вскрытия, потому что Менгеле хотел посмотреть, как выглядят мозги унтерменша, предавшего свою расу.
Лица текли и текли, бесконечным потоком, как вода в прорванной плотине.
Стиратель смотрел на них ровно минуту. Четвёртое правило Кодекса: минута молчания перед каждым стиранием.
Он не отводил глаз. Он вглядывался в каждое лицо — в следы слёз, в сломанные носы, в клейма на руках, в пустые, уже неживые глаза. Они смотрели на него с экрана, и он смотрел на них. Не из жалости — из уважения. Уважения к тем, кто погиб, и к тем, кто мог бы погибнуть, если бы не его работа.
Минута истекла.
— Цель всё ещё активна? — спросил Стиратель.
— Активна, — ответил голос. — Временная координата — 1 сентября 1939 года. Место — Гюнцбург, Бавария, Германская империя. Объект находится в родительском доме по адресу Линденштрассе, 14.
— Что происходит в этом времени?
— Начало Второй мировой войны. Германия вторглась в Польшу в 04:45 по местному времени. Менгеле призван на военную службу. Через несколько дней он должен отправиться в учебный лагерь, где присоединится к 5-й танковой дивизии СС «Викинг» в качестве батальонного врача. Если не вмешаться, он начнёт свой путь к Освенциму. У вас есть точные координаты для перемещения.
Стиратель кивнул, хотя никто не мог видеть его кивка.
— Есть ли в цели оружие, угрожающее жизни оператора?
— Отрицательно. Цель не вооружена.
— Есть ли угроза изменения временной линии при ликвидации в данном месте?
— Минимальная. Ликвидация в родительском доме, при отсутствии свидетелей, создаёт наименьшее количество отклонений в базовой линии.
Стиратель встал.
Кресло под ним чуть скрипнуло — его тело было тяжёлым, земным, в отличие от тех временных теней, которые иногда посещали его сны.
— Подтверждаю задание, — сказал он. — Начинаю операцию.
Цокольный этаж штаб-квартиры, комната перемещений, через пять минут.
Стиратель стоял в центре круглой платформы, окружённой высокими металлическими дугами, уходящими в потолок. Дуги гудели — негромко, с частотой, от которой начинала ныть зубная пломба. Между ними переливался голубоватый свет — то ярче, то тусклее, как будто сама реальность дышала, готовясь выпустить из себя крошечный кусочек материи в другое время.
— Временные координаты установлены, — объявил голос. — 1 сентября 1939 года, 22:47 по местному времени. Гюнцбург, Линденштрассе, 14. Временная ветка Б‑9 — идентична целевой. Перемещение через пять секунд.
Стиратель проверил нейтрализатор. Платиновая «ручка» лежала в специальном кармане на предплечье, пристёгнутая магнитной застёжкой — выдернуть за долю секунды. Заряд полный. Дальность — пять километров. При попадании органика распадается на молекулы без следов, без звука, без трупа.
— Три.
Он закрыл глаза. Внутри не было страха. Не было волнения. Только холодное, тяжёлое спокойствие оператора, который знает, что его работа — необходима. И что никому не понравится делать её вместо него.
— Два.
Он подумал о своём прошлом задании. О Бормане в Мекленбурге, в августе 1920‑го. Молодой парень, двадцать лет, только что демобилизовался из артиллерии, работал управляющим в поместье. Ничего злого не совершил — не успел. Стиратель стоял над его кроватью, смотрел на его лицо — спокойное, почти детское во сне — и медлил. Три минуты. Пять минут. Десять.
И всё-таки нажал.
Потому что через двадцать лет этот парень стал бы Мартином Борманом, человеком, убившим миллионы.
— Один.
Он вспомнил лица тех, кто смотрел на него с экрана. Лица близнецов. Лица карликов. Лица стариков, которых Менгеле отправлял в газ. Лица матерей, которые несли на руках мёртвых младенцев, убитых его уколами.
— Ноль.
Перемещение.
Мир схлопнулся в точку размером с атомное ядро — и разорвался обратно.
Гюнцбург, Бавария, Третий рейх