Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 7)

1 сентября 1939 года, 22:47 по местному времени

Стиратель появился в узком переулке между двумя старыми домами с черепичными крышами и резными ставнями. Ночь была тёплой — ранняя осень ещё не успела забрать у дня последнее дыхание лета. Пахло левкоями, мокрой землёй и дымом — где‑то в городе жгли костёр или топили печь, хотя для сентября это было рановато.

Он стоял неподвижно несколько секунд, привыкая к новому времени. Разница ощущалась всегда — не в воздухе, не в освещении, не в запахах. В чём-то другом. В плотности реальности, может быть. В том, как сильно ткань истории сопротивлялась присутствию чужака из другого века.

Стиратель достал из кармана светящийся экран — тот самый, с досье.

На карте Гюнцбурга, загруженной в память устройства, пульсировала красная точка. Линденштрассе, 14. В двух минутах ходьбы отсюда.

Он двинулся вдоль стены, бесшумно ступая по мостовой. На нём были обычные для 1939 года ботинки — Стиратель использовал камуфляжную систему, встроенную в костюм: она не делала его невидимым, но подстраивала одежду под эпоху. Сейчас он походил на заурядного немецкого чиновника в тёмном пальто, каких тысячи в любом баварском городе.

Линденштрассе оказалась неширокой улочкой, застроенной двухэтажными особняками с ухоженными палисадниками. Дома стояли на почтительном расстоянии друг от друга, за высокими коваными оградами. В этом квартале жили зажиточные бюргеры — владельцы фабрик, директора банков, высокопоставленные чиновники.

Дом номер 14 выделялся даже на этом фоне.

Трёхэтажная вилла из светлого камня, с эркерами, башенкой и резными наличниками на окнах. За домом угадывался большой сад — дубы и клёны стояли стеной, почти скрывая задний фасад. Над входной дверью теплился газовый фонарь — Стиратель на секунду задержал взгляд на его пламени, таком живом, таком дрожащем, таком отличном от ровного электрического света его родного века.

Вот здесь, за этими стенами, прошло детство Йозефа Менгеле.

Здесь его учили ходить, говорить, читать.

Здесь его мать, Вальбурга Хупфауэр, женщина властная и требовательная, читала ему сказки на ночь и шлёпала за непослушание.

Здесь отец, Карл Менгеле, показывал сыну чертежи сельскохозяйственных машин и говорил: «Когда вырастешь, возглавишь компанию».

Здесь у него были игрушки, книжки, сладости.

Здесь, если верить психологам, формировался характер этого человека.

Стиратель не верил психологам.

Стоя перед домом, где чудовище провело свои лучшие годы, он испытывал только одно чувство: странное, почти абсурдное удивление от того, насколько нормально всё выглядит. Никаких черепов на столбах, никаких дымящихся печей, никаких воплей под пытками. Обычный дом обычной семьи. Внутри сидят обычные люди — может быть, в этот самый момент пьют чай и обсуждают новости. Сегодня, 1 сентября, Польша атакована. Гитлер выступил по радио с объявлением войны. Вся Германия ликует или притворяется, что ликует.

А где‑то в доме, на втором этаже, возможно, у окна стоит молодой человек двадцати восьми лет, который через четыре года станет «Ангелом Смерти».

Стиратель перелез через ограду.

Забор был невысоким — кованые прутья с завитками на концах, почти декоративный. Миновал палисадник, сухие кусты гортензий пришлись по плечо. Подошёл к стене дома, прижался к ней спиной.

Окна первого этажа были плотно закрыты ставнями. На втором — в одном из окон, выходившем на улицу, за шторой слабо горел свет.

Стиратель вытащил сканер — крошечное устройство размером с сигаретную пачку. Прибор засветился зелёным, показывая тепловые сигнатуры внутри дома.

Три сигнатуры в гостиной первого этажа. Две женские, одна мужская.

Одна сигнатура на кухне — женщина, хлопочущая у плиты.

И одна — на втором этаже, в комнате, выходящей окнами на улицу. Мужская. Одиночная. Биение сердца слегка учащённое — может быть, волнение, может быть, просто усталость.

Йозеф Менгеле.

Стиратель убрал сканер и замер, вслушиваясь в ночь. В доме было тихо — слышны были только приглушённые голоса где‑то в глубине здания. Семья обсуждала последние новости. Войну. Польшу. Будущее.

Стиратель обошёл дом по периметру, проверяя возможные пути отхода. Сад был пуст и заросшим — трава по колено, старые яблони, в углу сарай для садового инвентаря. Через заднюю стену можно было уйти в переулок, который выводил на параллельную улицу.

Отличное место. Без свидетелей.

Оставалось только ждать.

00:15, 2 сентября 1939 года

В доме погас свет.

Стиратель видел, как одно за другим гаснут окна — сначала на первом этаже, потом на втором. Окно Менгеле погасло последним, около полуночи.

Молодой врач не спал дольше других. Что он делал в эти часы — читал? Размышлял о войне? Боялся?

Стиратель не знал. И знать не хотел.

Он подождал ещё двадцать минут — чтобы все в доме точно погрузились в сон. Затем бесшумно подошёл к чёрному входу и приложил к замку электронную отмычку — устройство, созданное за шестьдесят лет до того, как здесь изобрели первые электронные замки. Замок щёлкнул, поддаваясь.

Стиратель вошёл.

Коридор первого этажа тонул во мраке. Окна были закрыты ставнями — снаружи не просачивалось ни лучика света. Стиратель включил режим ночного видения — контактные линзы окрасили мир в зелёные тона, прорисовав каждую деталь с болезненной чёткостью.

Линолеум под ногами не скрипел. Стены — оклеены обоями в цветочек. На столике у входа — керамическая собачка и стопка газет. «Фёлькишер Беобахтер», главная газета Третьего рейха. Заголовок на первой странице: «Польша совершила нападение на Германию! Мы отвечаем ударом на удар!»

Пропаганда. У них всегда одинаково — сначала ложь, потом смерть.

Стиратель прошёл по коридору до лестницы. Ступени были деревянными, старыми — скрипели под весом. Он поднимался медленно, держась ближе к стене, чтобы распределить давление. Каждый шаг — короткий, бесшумный.

Второй этаж.

Коридор. Четыре двери — в спальню родителей, в спальню младших братьев Алоиса и Карла-младшего, в ванную и в комнату Йозефа.

Дверь комнаты была приоткрыта.

Стиратель заглянул внутрь.

Большая комната. Высокий потолок с лепниной, паркетный пол, тяжёлые портьеры на окнах. В углу — письменный стол, заваленный книгами и бумагами. На стенах — несколько картин и фотография Гитлера в рамке.

Молодой человек спал на широкой двуспальной кровати с деревянной спинкой. Одеяло сбилось — видно, ворочался перед сном. На тумбочке — стакан воды, стопка книг и какие‑то бумаги.

Стиратель вошёл в комнату.

Он встал у кровати и посмотрел на спящего.

На Йозефа Менгеле, которому через четыре года предстояло стать самым страшным врачом двадцатого века.

Лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. Никакой жестокости, никакого безумия — просто уставший человек, который готовится к тяжёлой жизни.

Стиратель достал нейтрализатор из кармана.

Платиновая «ручка» легла в ладонь как продолжение руки. Идеально сбалансированная, идеально гладкая. Тёплая — физики объясняли это особым свойством материала, аккумулировавшего тепло тела, но Стирателю всегда казалось, что нейтрализатор просто... живёт. Что у него есть своя воля, своя цель, свой аппетит.

Сорок восемь раз он брал его в руку. Сорок восемь раз наводил на цель. Сорок восемь раз нажимал на спуск.

Сорок девятый будет сегодня.

Но он не спешил.

Он стоял над Менгеле и смотрел на его лицо — это лицо, которое через четыре года будет улыбаться, отправляя детей в газовые камеры. Это лицо, которое будет равнодушно наблюдать, как матерям отрывают младенцев от груди и кидают в ров. Это лицо, которое будет склоняться над ампутированными конечностями и записывать в блокнот что‑то о скорости заживления.

— Ты ещё не знаешь, кем станешь, — тихо сказал Стиратель. — Ты ещё не знаешь, что сделаешь. Ты думаешь, что ты — учёный, врач, патриот. Исследователь, который хочет прославить Германию и продвинуть науку вперёд.

Он помолчал.

— Но я знаю. Я видел твои глаза в Освенциме. Я видел твою улыбку, когда ты встречал поезда с детьми. Я читал твои дневники и протоколы твоих экспериментов. Ты — не учёный. Ты — мясник в белом халате. И ты убил бы двести тысяч человек, если бы я не пришёл сегодня.

Он поднял нейтрализатор.

Навёл на висок Менгеле — левый, чуть выше виска, на четыре сантиметра. Самая надёжная зона для точечного уничтожения.

Палец лёг на спуск — крошечную впадину в корпусе.

— Последнее задание, — прошептал Стиратель. — Твоя жизнь была ошибкой. Я её исправляю.

Он нажал.