Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 5)
В коридоре послышались шаги Хартла. Тяжёлые, уверенные — с кухни неслись две дымящиеся чашки чая и тарелка с сэндвичами, которые, наверное, уже остыли.
— Стивен! — крикнул Хартл из коридора. — У вас тут всё в порядке? Я слышал какой-то странный звук. Как будто конденсатор разрядился. Или холодильник взорвался. Или у вас кто-то есть.
Хокинг медленно повернулся к столу. Перед ним лежал чистый лист бумаги — тот самый, на котором он только что писал.
Только слов на полях больше не было.
Они исчезли.
Как будто их никогда и не существовало.
— Ничего, Джеймс, — сказал он. Голос дрожал — он не мог этого скрыть. — Мне показалось. Слишком много работы на ночь глядя. Давайте лучше поедим, а потом — спать. Завтра нам предстоит написать работу, которая изменит мир. Или, может быть, миры.
Дверь открылась. Хартл вошёл с двумя дымящимися чашками, поставил одну на стол Хокинга, вторую — рядом с собой. Сэндвичи — с огурцом, как и предполагалось — лежали на тарелке.
— Выглядите так, будто привидение видели, — заметил Хартл, жуя. — Бледный как мел. Даже для вас. Вам бы к врачу сходить, Стивен. Не шучу.
— Я видел кое-что пострашнее привидения, — ответил Хокинг. — Я видел человека, который может переписать историю, нажимая на кнопку. И я не знаю, верю ли я в его существование.
— Бросьте, Стивен. Это просто усталость. Завтра всё пройдёт.
Хокинг ничего не ответил. Он смотрел на чистый лист бумаги, на котором минуту назад были написаны слова. Смотрел так, будто надеялся увидеть их снова.
Но они не возвращались.
Всю ночь Хокинг не спал. Он смотрел в потолок, слушал, как вентиляция гудит, и думал. О Мартине Бормане, которого стёрли в двадцать лет. О бесконечных мирах, в которых он жил, умирал, любил, ненавидел, был счастлив, был несчастен. О человеке без имени, который пришёл к нему из будущего и исчез. И о своей собственной ответственности за всё это.
Под утро он сел за стол и написал на новом листе:
«16 ноября 1983 года. Ко мне приходил человек из будущего. Он сказал, что стирает людей из времени. Я не знаю, верить ли этому. Но я проверил одну вещь: в архивах Кембриджа нет никакого Дитера Фогеля, чьё имя он назвал. Никогда не было. Я просмотрел списки студентов, аспирантов, сотрудников с 1980 по 1990 год. Ни одного упоминания. Возможно, это галлюцинация. Возможно, нет. Но фразу я обещал добавить — и добавлю. Сара Коннор была права: будущее не предопределено. И это самое страшное, что мы когда-либо открыли».
Он сложил листок, запечатал в конверт и написал на конверте: «Вскрыть после моей смерти».
Потом добавил ещё одну строчку внизу — мелко, почти неразборчиво:
«Простите меня. Я не знаю, за что именно. Но простите».
А утром, когда Хартл уже ушёл в гостиницу, а Кембридж просыпался под холодным серым небом, Стивен Хокинг открыл новый файл и написал четыре слова, которые никто никогда не увидит при его жизни:
«Они уже здесь. Они стирают».
И добавил, помедлив:
«Будущее не предопределено. Это правда. И это ужасно».
Заметку нашли после его смерти в 2018 году. Положили в архив. Никто не придал ей значения.
Зря.
Глава 2
СТИРАТЕЛЬ
Будущее не предопределено
Штаб-квартира Бюро хроно-коррекции, временная ветка «В‑137»
17 ноября 1983 года, 07:23 по местному времени
Стиратель стоял перед дверью, за которой начиналось задание.
Дверь была белой. Абсолютно белой — ни ручки, ни таблички, ни намёка на то, что за ней находится. Такие же белые стены тянулись вдоль всего коридора, уходя в бесконечность, но Стиратель знал: за три шага до поворота стены становятся серыми, а ещё через пять — тёмно-синими. Он ходил здесь тысячу раз. Сорок девять раз перед заданием.
Сегодня будет сорок девятый.
Он не чувствовал ни страха, ни волнения, ни предвкушения. Эти чувства умерли в нём давно — где‑то между десятой и двадцатой миссией, когда он перестал считать лица и начал считать только цифры. Сорок девять целей. Сорок девять выстрелов. Сорок девять имён, стёртых из всех веток реальности.
Но сегодняшнее имя не было похоже на другие.
Стиратель открыл дверь.
Кабинет предзадачной подготовки встретил его привычным полумраком. Комната была размером не больше монашеской кельи — ровно такой, чтобы вместить стол, стул и огромный голографический экран, занимавший всю противоположную стену. Экран пока был пуст.
— Идентификация, — произнёс Стиратель, садясь в кресло.
С потолка опустился тонкий луч и скользнул по его сетчатке, зрачку, радужке. Три секунды молчания.
— Оператор первого ранга, хроно-корректор седьмого класса, — отозвался равнодушный женский голос. — Доступ разрешён. Досье готово к просмотру.
— Включай.
Экран ожил.
Сначала появилась только одна надпись, написанная готическим шрифтом, который Стиратель научился читать ещё в детстве — в той жизни, до того как стал Стирателем.
«Йозеф Рудольф Менгеле. 16 марта 1911 года рождения. Город Гюнцбург, Баварское королевство, Германская империя».
Затем — фотография.
Молодой человек, лет двадцати восьми. Коротко стриженные тёмные волосы, высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, сложенные в чуть надменную улыбку. На нём — тёмный костюм, белая рубашка, галстук. На вид — заурядный немецкий бюргер, каких тысячи на улицах Мюнхена или Франкфурта. Привлекательный даже: правильные черты лица, гладко выбритый подбородок, ясный взгляд.
Но Стиратель смотрел не на лицо.
Он смотрел в глаза.
Глаза на фотографии были живыми. Очень живыми — слишком живыми для человека, который ещё не совершил ничего, кроме, может быть, того, что написал две блестящие диссертации и женился на дочери состоятельных родителей. В них ещё не было жестокости — она придёт позже, через четыре года, когда он войдёт в ворота Освенцима в белом халате и с безупречной причёской. Через три года — когда он встанет на путях и начнёт указывать пальцем: «направо — жизнь, налево — смерть».
Но рефлексы будущей жестокости уже просвечивали в его взгляде. Та неуловимая, почти звериная уверенность в собственном праве распоряжаться чужими жизнями, которая формируется в человеке не в момент, когда ему дают власть, а задолго до этого, когда он только учится считать себя высшим существом.
— Включи досье, — сказал Стиратель.
Голос прозвучал глухо. Или, может быть, это эхо ударило от голых стен.
Экран моргнул — и фотографию сменили строки текста. Он потекли сверху вниз плотным, немигающим потоком, как вода из прорванной плотины.
«Йозеф Менгеле — старший сын в семье Карла Менгеле и Вальбурги Хупфауэр. Отец — основатель компании «Карл Менгеле и сыновья», производившей сельскохозяйственное оборудование. Семья принадлежала к состоятельной промышленной буржуазии Баварии».
Стиратель читал быстро — за четыре года службы он научился выхватывать из потока информации главное, не тратя время на то, что не пригодится на задании.
«Воспитывался в строгой католической традиции».
Строки плыли дальше.
«В 1930 году поступил в Мюнхенский университет, где изучал медицину, а затем и антропологию. В 1931 году присоединился к организации «Стальной шлем» — националистическому союзу фронтовиков».
Двадцатый год — присоединился к первым националистам. Ещё не партия, ещё не СС, но уже первый шаг по дороге, которая приведёт его на перрон Аушвица. В двадцать лет — романтический национализм, мечты о величии Германии, отряды ветеранов в стальных касках, марширующие по улицам Мюнхена.
«В 1934 году, после того как «Стальной шлем» был включён в структуру СА, Менгеле вышел из организации по состоянию здоровья».
Враки. Стиратель знал это — досье никогда не врало, но иногда сквозила в таких формулировках дипломатичность, которая раздражала его. Не по состоянию здоровья — по гордости. Менгеле никогда не был штурмовиком по духу. СА были слишком грубыми, слишком примитивными для его амбиций. Он ждал чего‑то большего. И дождался.
«В 1935 году защитил докторскую диссертацию по антропологии в Мюнхенском университете. Тема: «Расово-морфологическое исследование переднего отдела нижней челюсти у четырёх расовых групп»».
Стиратель на мгновение задержал взгляд на этой строке. Он помнил эту диссертацию — в архиве Бюро хранился её полный текст на немецком языке, с готическим шрифтом и аккуратными схемами челюстей. Менгеле измерял черепа. Тысячи черепов. Египетских мумий, меланезийских аборигенов, европейцев разных типов. В каждом срезе кости, в каждом миллиметре челюсти он искал доказательства расового превосходства.
И находил.
Конечно, находил — когда ищешь, всегда найдёшь. Даже если для этого нужно подтасовать данные или проигнорировать те, что не вписываются в теорию.