Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 3)

— Зачем вы пришли? — спросил Хокинг, возвращая себе самообладание. — Если все эти миры реальны — какое вам дело до нашего? Почему вы здесь, в моём кабинете, глубокой ночью, когда Хартл на кухне греет чай? Зачем это всё?

Стиратель выдержал паузу. Его пустые глаза вдруг на мгновение стали... нет, не живыми. Но глубокими. Как чёрные дыры, о которых Хокинг написал столько формул. В них не было света, но была бездна. И в этой бездне Хокингу померещилось что-то похожее на печаль.

— В вашей ветке, профессор, и в тысячах похожих на неё — идёт война. Не та война, которую вы знаете. Не Первая мировая, не Вторая, не холодная, не горячая, не гибридная, не информационная. Другая. Война со временем. Война с самой тканью реальности. И в этой войне есть только одно оружие, которое действительно работает. Оно у меня в руке.

Он поднял свою «ручку». В тусклом свете настольной лампы — старой лампы с зелёным абажуром, которую Хокинг привёз из Калифорнии ещё в те времена, когда молодость казалась вечной, — металлический корпус блеснул холодной синевой. Глубокой, насыщенной синевой, как у ночного неба в горах. Как будто внутри горел маленький, но очень злой огонь, которому не нужен кислород, не нужно топливо, не нужно ничего — только цель.

— Это устройство. Официальное название — «нейтрализатор квантовой когерентности биологических систем». Серийная модель НКБ-4, выпуск 2176 года, третья модификация. В просторечии — «Стиратель», «ноль-ноль», «хлопок», «молекулярка», «ластик» и ещё с десяток сленговых названий, которые варьируются в зависимости от того, в какой временной ветке вы находитесь и какой там принят жаргон.

Он повертел «ручку» в пальцах, и Хокинг заметил, что движений незнакомца не сопровождает ни малейшего звука — ни шелеста ткани, ни скрипа суставов, ни дыхания. Гость вообще, кажется, не дышал — по крайней мере, Хокинг не мог уловить движения его грудной клетки.

— Дальность эффективного действия — до пяти километров, — продолжал Стиратель. — Принцип — квантовая декогеренция органической материи на молекулярном уровне. Полное, мгновенное, безболезненное — если можно так назвать то, что происходит — разложение на молекулы. Не на атомы — на молекулы. Химические связи рвутся одновременно по всей системе, и органика просто... рассыпается. Без следов. Без шума. Никакой баллистики, никаких отпечатков, никаких тканей, никаких ДНК, никаких останков, никаких газов, которые можно было бы обнаружить газовым анализатором. Цель просто перестаёт быть. Не умирает — исчезает. Из всех веток реальности одновременно. Каждый раз, когда я нажимаю на спуск, я удаляю цель не только из вашей временной линии, но и из всех параллельных, где она существует. Полное, абсолютное небытие. Даже имени в архивах не остаётся. Даже упоминания в документах.

Пальцы Хокинга дрожали — он не мог этого контролировать. Он не набирал текст, не писал — он просто сидел, раскрыв рот, глядя на незнакомца широко открытыми глазами. В комнате было слышно, как где-то далеко завывает ночной ветер, как в трубах стучит отопление, как сердце колотится где-то в груди, отказываясь верить в то, что видят глаза.

— Не бойтесь, — повторил Стиратель, и в его голосе впервые — кажется, впервые — проскользнуло что-то похожее на человеческую интонацию. Что-то мягкое, почти успокаивающее. — Я не за вами. Я приходил за другим.

Он перевёл взгляд на окно, за которым серела ноябрьская темень Кембриджа. Фонари на улице горели тускло — экономили электроэнергию, как и везде в восьмидесятые. Ветер нёс по асфальту сухие листья, и их шорох был едва слышен через двойные рамы.

Он снова повернулся к Хокингу. В его глазах теперь не было пустоты — была только тьма.

— Моя ветка, профессор, называется «В-137». Знаете, чем она отличается от вашей? В ней Советский Союз не распался в 1991 году. Михаил Горбачёв был убит в 1989-м — не нами, естественно, у нас тогда ещё не было таких полномочий, мы не работали в этом секторе истории — историческая случайность, стечение обстоятельств, неудачное стечение вероятностей. И теперь Союз правит миром.

Хокинг сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне, хотя в комнате было прохладно и влажно.

— И вы... этого ... "другого" ... только что... уничтожили? — спросил он.

Стиратель ответил не сразу. Он смотрел куда-то мимо Хокинга, сквозь него, сквозь стену, сквозь время. Потом медленно, очень медленно, кивнул.

— Только что. Задание выполнено. Я пришёл к вам после работы. Есть правило — неписаное, но железное: после каждого стирания оператор обязан посетить кого-то, кто напомнит ему, зачем всё это. Кого-то, кто вернёт смысл. Потому что если этого не делать — если не возвращаться к людям, к живым, к тем, кто дышит, думает, чувствует, — можно очень быстро забыть, ради чего мы всё это делаем. Можно превратиться в машину. В робота. В такой же бездушный механизм, как наши цели, только с другой стороны.

— Я выбрал вас, профессор. Потому что именно ваши уравнения — те самые, которые вы обсуждали с Хартлом, те самые, которые вы сейчас записываете на этом листе, — сделали возможным само существование Бюро. Вы — отец всей этой технологии, даже если не знаете об этом. Даже если никогда не узнаете.

Он помолчал. В тишине было слышно, как где-то за стеной — или, может быть, в другой вселенной — Хартл гремит посудой на кухне, ища, куда налить кипяток.

— Кого вы стёрли? — спросил Хокинг. Вопрос прозвучал глухо, как будто земля разверзлась под ногами. — Скажите мне. Назовите имя.

— Вы не поверите, — Стиратель достал из нагрудного кармана маленький прямоугольник — размером с кредитную карту, но светящийся мягким, приглушённым светом. Нажал на уголок. Прямоугольник развернулся в тонкий, почти невесомый экран, какой не смогли бы изготовить самые передовые лаборатории 1983 года.

На экране появилась фотография.

Молодой человек. Лет двадцать — двадцать два. Коренастый, мощного телосложения, с короткой сильной шеей и тёмными, чуть вьющимися волосами. Около ста восьмидесяти сантиметров роста. Взгляд тяжёлый, исподлобья — как у человека, который привык, что мир ему противостоит, и готов ответить ударом на удар. Ничего примечательного на первый взгляд — обычный немецкий парень, из тех, что работают на земле, из тех, что составляют основу любой армии, любой экономики, любой диктатуры. Не герой, не злодей — функционер. Но в глазах уже угадывается что-то неуловимое. Что-то, что через годы превратится в безжалостность. В холодную бюрократическую жестокость. В способность подписывать приказы о смерти миллионов, не моргнув глазом.

— Его звали Мартин Борман, — сказал Стиратель. — Ему было двадцать лет. Он родился 17 июня 1900 года в городе Хальберштадт, в семье почтового служащего Теодора Бормана. Когда Мартину было четыре года, отец умер, и мать — Антония Бернгардина Менонг — быстро вышла замуж за директора небольшого банка. Отчим был человеком состоятельным, но не жестоким; Мартин не знал ни голода, ни унижений. Он учился в реальном училище, не проявляя особых способностей — середняк, крепкий середняк, каких тысячи.

Стиратель перелистнул экран. Появились другие фотографии: Борман в военной форме, Борман среди сослуживцев, Борман на фоне артиллерийского орудия.

— В 1918 году, сразу как исполнилось восемнадцать, он отправился на фронт — последний год Первой мировой. Служил в 55-м полку полевой артиллерии. Пороху понюхал, хотя до настоящих боёв дело не дошло — война кончилась раньше, чем он успел увидеть врага в прицел. Не получил ни одного ранения, ни одной награды — Гитлер к тому времени уже успел заработать Железный крест, а Борман вернулся домой таким же, каким ушёл: с пустыми руками и с тяжёлым взглядом.

Хокинг смотрел на экран, не отрываясь. Молодое лицо с экрана смотрело на него — ещё не злое, ещё не жестокое, ещё не ставшее тем, чем должно было стать. Просто лицо. Просто человек.

— В феврале 1919 года он демобилизовался, — продолжал Стиратель. — И поступил на курсы сельскохозяйственных специалистов. Учился без блеска, но старательно — как будто уже тогда знал, что умение подчиняться и исполнять — главный талант, который ему пригодится в жизни. Курсы окончил в 1920 году. И сразу же был нанят в качестве управляющего частным поместьем в Мекленбурге.

Стиратель снова пролистал экран. Теперь на нём были документы — письма, протоколы, какие-то официальные бумаги на немецком языке, напечатанные готическим шрифтом.

— Поместье принадлежало семейству фон Троенфельс. Располагалось недалеко от деревни Пархим, в северной земле Мекленбург. Обычная работа для молодого человека, который не закончил университета, не получил специального образования, не имеет связей и протекции. Ничего не предвещало. Ничто не указывало на то, что этот коренастый, молчаливый парень с короткой шеей, за которую его позже прозовут «Буйволом», станет одним из главных преступников двадцатого века той Истории. Постольку поскольку двадцатый век вообще можно измерять в преступлениях.

Хокинг перевёл взгляд с экрана на лицо Стирателя.

— И вы... аннулировали его? — спросил он. Голос его звучал тихо, почти шёпотом.

— Да.

— Когда?

— Два часа назад. По местному времени — август 1920 года, Мекленбург, поместье фон Троенфельс. Он только что закончил обход полей и вернулся в свою комнату. Двадцать лет — идеальный возраст. Достаточно взрослый, чтобы можно было оценить последствия его существования. Достаточно молодой, чтобы его исчезновение не нарушило ткань истории. Достаточно... чистый, если можно так выразиться. Пока не совершил ничего непоправимого. Пока ещё можно сделать вид, что его никогда не существовало.