Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 2)

Мысль была одновременно величественной и пугающей.

Он взял ручку и начал набрасывать первые строки для будущей статьи. Буквы ложились на бумагу неровно, но твёрдо — рука слушалась ещё хорошо, хотя годы уже давали о себе знать:

«В этой статье мы предлагаем подход к квантовой космологии, основанный на суммировании по замкнутым трёхмерным многообразиям. Основное допущение — отсутствие граничных условий во времени. Вселенная не имеет ни начала, ни конца в классическом смысле; она существует как суперпозиция всех возможных историй...»

Он не услышал щелчка. Но почувствовал.

Как будто воздух в комнате вдруг сгустился. Как перед грозой, только без запаха озона — с запахом озона? И ещё чего-то металлического, острого, как лезвие, только что вынутое из ножен. Возникла едва уловимая вибрация, почти на грани слышимости, будто где-то в стене гудел мощный трансформатор, работающий на пределе своих возможностей.

Ручка замерла в пальцах.

Хокинг поднял глаза.

В дальнем углу кабинета, прямо посередине между книжным шкафом (потрёпанные корешки «Nature» за двадцать лет, подшивки журналов, стопки оттисков статей, присланных коллегами со всего мира — из России, Японии, Австралии, Аргентины) и картой реликтового излучения, составленной ещё Пензиасом и Уилсоном в далёком 1965-м, стоял человек.

Это была не дверь — дверь оставалась закрытой. Это был не фокус и не галлюцинация — Хокинг проверил: потолок не плыл, руки не дрожали, сознание было кристально ясным. Человек просто был там, хотя секунду назад его не было.

В комнате царила полная тишина. Часы с кукушкой молчали — они не работали уже три года. Вентиляция гнала тёплый воздух по трубам, но звук её был так привычен, что Хокинг перестал его замечать ещё в семидесятых. Теперь же он слышал всё. Каждое движение воздуха. Каждое биение собственного сердца.

Стивен Хокинг повидал много странного за свою жизнь. Он общался с астронавтами, которые видели Землю с орбиты и начинали верить в Бога. Он беседовал с нобелевскими лауреатами, чьи идеи переворачивали физику с ног на голову. Он принимал парапсихологов, утверждавших, что мысль материальна, и шарлатанов, продававших «энергетические браслеты» от всех болезней. Но такого — никогда.

Незнакомец был одет в чёрную, совершенно неприметную одежду: куртка из плотной, незнакомой ткани — ни сукно, ни кожа, ни синтетика, что-то новое, невесомое и при этом прочное на вид, без единой складки, без ворсинок, без пятен. Брюки того же чёрного цвета, тоже безупречно ровные. Ботинки без шнурков, с какими-то странными магнитными пряжками, тускло поблескивающими в свете лампы. В правой руке — тонкий цилиндр, похожий на дорогую авторучку: платиновый корпус, тонкое сопло на конце, никаких кнопок или переключателей. Левая рука висела свободно, чуть согнутая в локте.

Лицо — обычное, даже заурядное. Лет тридцать пять — сорок. Короткие тёмные волосы, зачёсанные назад. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, чисто выбритый подбородок. Ничего особенного. Такое лицо теряется в любой толпе — от московского метро до лондонского банка, от нью-йоркского аэропорта до токийского вокзала.

Кроме глаз.

Глаза у незнакомца были... пустыми.

Нет, не злыми. Не безумными. Не страшными. Пустыми. Как у человека, который видел уже всё, что можно увидеть, и которого ничем не удивить. Как у хирурга, который после двух тысяч операций перестаёт воспринимать пациентов как людей — только как системы органов, только как задачи, только как набор решаемых или нерешаемых проблем. Как у палача на трёхсотой казни. Как у священника, который отпел слишком много мёртвых детей и утратил способность сострадать.

Хокинг почувствовал холод. Не сквозняк — тот, другой, внутренний. Тот, который поднимается из позвоночника, когда встречаешься с чем-то, что не должно существовать, но существует. С чем-то, что заставляет мозг лихорадочно перебирать варианты, отбрасывая один за другим как невозможные, и в конце концов упирается в пустоту.

— Профессор Хокинг, — сказал гость.

Голос — низкий, без акцента, без эмоций. Как у диктора программы новостей, который уже прочитал тысячу выпусков и перестал вкладывать в слова какой-либо смысл. Как у робота, который научился говорить, но так и не научился чувствовать. И в то же время — странное, почти гипнотическое спокойствие.

— Пожалуйста, не бойтесь. Я не причиню вам вреда. И не пытайтесь звать на помощь — это бесполезно. Мы находимся в микро-паузе. Сейчас примерно 0,003 секунды между двумя нейронными импульсами вашего слухового нерва. Для внешнего мира не прошло ничего. Ваш коллега Джеймс не услышит ничего, кроме того, что уже слышал — ваше дыхание и свою сигарету. Он войдёт через минуту по своей шкале времени, и для него не произойдёт ровно ничего.

Хокинг смотрел не отрываясь. Его пальцы — те самые пальцы, которые за несколько минут до этого выводили на бумаге уравнения, — лежали на столе неподвижно.

— Кто вы? — спросил он. Голос прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

— Меня называют Стирателем. Это не имя — это должность. Профессия. Квалификация. В моём служебном удостоверении написано «Оператор хроно-коррекции первого ранга, группа специальных операций», но в просторечии — на сленге, среди своих — мы Стиратели. Многие нас так называют. Некоторые — «уборщиками», но это уже пренебрежительно, почти оскорбительно. Как хотите, так и называйте.

Гость чуть склонил голову набок, как будто изучал Хокинга в ответ, и в этом движении было что-то неуловимо чужеродное — как если бы он не был до конца привычен к своему собственному телу.

— Я прибыл из другого времени, — продолжил Стиратель. — Точнее — из другой временной ветки. Очень похожей на вашу. Но не идентичной. Ваша ветка имеет кодовое обозначение «Б-9». Моя — «В-137».

— Другой временной ветки? — Хокинг кивнул в сторону листов с формулами, которые только что обсуждал с Хартлом. — Это связано с нашей работой? С тем, что мы сейчас обсуждали с Хартлом?

— Связано напрямую. Именно поэтому я здесь, — Стиратель сделал шаг вперёд, и Хокинг заметил странную деталь: незнакомец не оставлял следов на ковре. Ни складок, ни вмятин. Как будто его ноги касались ворса, но не давили на него. Как будто весил не больше листа бумаги. Как будто гравитация для него была не более чем навязчивой идеей, которую можно игнорировать.

Он сел на стул — обычный деревянный стул, купленный в IKEA за девятнадцать фунтов, с прямыми ножками и деревянной спинкой. Стул не скрипнул. Вообще. Даже на миллиметр не прогнулись ножки, хотя вес взрослого мужчины должен был заставить их прогнуться. Как будто незнакомец сел, но его вес не передался стулу. Хокинг моргнул, пытаясь убедиться, что глаза его не обманывают.

— Профессор, — продолжал Стиратель, не замечая — или делая вид, что не замечает, — изумления хозяина кабинета, — то, что вы и Хартл называете «суммой по историям» — это не абстрактная математическая игра. Это точное описание физической реальности. Вселенная действительно существует в бесконечном множестве состояний. Каждое квантовое событие — каждый выбор электрона, куда повернуть спин; каждой молекулы, куда диффундировать; каждой клетки, как делиться; каждого фотона, поглотиться или отразиться, — порождает новые ветви. И все эти ветви реальны. Физически. Математически. Ваша работа, которую вы опубликуете в следующем году, станет краеугольным камнем хроно-физики. Вы не открываете новую теорию. Вы описываете то, что уже существует, — быть может, всегда существовало, задолго до того, как люди научились записывать уравнения.

— Вы хотите сказать, что все эти «возможные миры» — настоящие? — перебил его Хокинг. Вопрос вырвался сам собой — не как учёный задаёт вопрос коллеге, а как человек задаёт вопрос тому, кто видит больше, чем он. — Что где-то существует версия меня, которая... которая живёт другой жизнью?

Стиратель кивнул. В его глазах на секунду — только на секунду — мелькнуло что-то похожее на усталость. Или на сожаление.

— И не одна. Их бесконечное множество. В одном из миров вы сейчас читаете лекцию в Принстоне, стоите у доски и пишете мелом уравнения — ваши руки не дрожат, ваши мышцы слушаются вас безупречно. В другом — пишете научно-популярную книгу, которая станет бестселлером, и вас приглашают на «Вечернее шоу» с Джонни Карсоном. В третьем — вы... — он запнулся впервые за весь разговор, как будто подбирал слова, — вы умерли десять лет назад от осложнений после болезни, и вашу работу по чёрным дырам закончил ваш аспирант. А есть и другие. Много других. В одном из миров вы не физик, а биолог, изучающий механизмы старения. В другом — писатель-фантаст, причём довольно посредственный, если верить отзывам в интернете. В третьем — сантехник в Ливерпуле, и вы счастливы, как ни в каком другом мире. И все эти версии — вы. Не копии, не симуляции, не философские зомби. Вы. Каждая по-своему реальна.

Хокинг молчал. Внутри его что-то дрогнуло — может быть, привычная картина мира, которую он выстраивал десятилетиями, дала первую трещину. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и думал о том, что где-то в бесконечности миров эти руки пишут формулы, не зная усталости. Где-то — держат книгу, которую никто не читает. Где-то — затягивают гайку на прохудившейся трубе.