Сергей Свой – Стиратель. Будущее не предопределено (страница 1)

Сергей Свой

Стиратель. Будущее не предопределено

Название: Стиратель. Будущее не предопределено

Автор(-ы): Сергей Свой

Глава 1

СТИРАТЕЛЬ

Будущее не предопределено

Кембридж, Англия, кабинет профессора Стивена Хокинга

16 ноября 1983 года, 23:40

Джеймс Хартл нетерпеливо отодвинул от себя мятый лист, испещрённый тесными рядами формул. С минуту он сидел неподвижно, уставившись в бесконечность жёлтого света настольной лампы, затем запустил пальцы в давно не стриженные волосы — привычка, которая бесила его жену и неизменно восхищала аспирантов своей богемной небрежностью. Волосы торчали во все стороны, придавая физику сходство с взъерошенным воробьём, который только что чудом избежал лапы кота.

— Вы опять не туда смотрите, Стивен, — произнёс он почти с вызовом, не скрывая раздражения, копившегося последние два часа. — Вся проблема в том, что вы мыслите Вселенную как один-единственный шар. Бильярдный шар, понимаете? Ударили кием — он покатился по прямой. Классика. Ньютон отдыхает.

Хартл сделал паузу, достал из пачки новую сигарету и закурил, не спрашивая разрешения. Синий дымок поплыл к потолку, где смешивался с остатками тумана от четырёх предыдущих. Потёртый английский ковёр уже был усыпан серым пеплом — Хокинг терпеливо сносил этот беспорядок уже четыре часа, с тех пор как Хартл ворвался в кабинет с криком: «Я нашёл решение, Стивен! Оно здесь, чёрт возьми!»

— Но квантовая механика, — продолжил Хартл, размахивая сигаретой как дирижёрской палочкой, — не любит прямых линий. Она любит вероятности. А общая теория относительности не выносит случайностей. И вот уже сто лет мы пытаемся их поженить, а в итоге каждое утро просыпаемся с похмелья в разных постелях.

Хартл усмехнулся собственной шутке, но Хокинг не поддержал его. Стивен Хокинг сидел за письменным столом, заваленным бумагами, — настоящая крепость из научных трудов, распечаток, писем и номеров Physical Review, наваленных стопками, напоминавшими средневековые бастионы. На стопках покоились исписанные от руки заметки, зелёные тетради в клетку и два экземпляра последнего выпуска Nature.

Он смотрел на коллегу из Калтеха с той лёгкой, чуть насмешливой искрой в глазах, которая всегда возникала, когда он слышал нечто, одновременно безумное и гениальное. Этот взгляд многие годы пугал студентов, злил оппонентов и восхищал друзей. В нём не было высокомерия — была спокойная уверенность человека, который уже заглянул в чёрные дыры и обнаружил, что они не такие уж чёрные.

— Бильярдный шар — это милая классика, Джеймс, — ответил Хокинг, растягивая слова в своей неторопливой манере. — Но мы имеем дело не с шаром. Мы имеем дело с волновой функцией целой Вселенной. Ваша «бесконечная множественность» — это не более чем попытка подменить физику красивой метафизикой. Слишком просто. Слишком удобно. По сути, вы предлагаете решение, которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Хокинг на секунду замолчал, обводя взглядом комнату, словно ища поддержки у книжных шкафов, где за стеклом теснились корешки «Nature» за двадцать лет, подшивки «Physical Review Letters», «Творческие принципы физики» Эддингтона, «Космические нити» Уилера, «Гравитация» Мизнера, Торна и Уилера — тот самый кирпич, который знал каждый физик-теоретик второй половины двадцатого века.

— Это не наука, Джеймс, — закончил он. — Это религия.

Хартл не обиделся. Он знал Хокинга достаточно хорошо, чтобы понимать: эта насмешка — форма уважения. Если бы идея была совсем плоха, Хокинг просто промолчал бы и перевёл разговор на погоду или на последний дурацкий фильм, который ему довелось посмотреть. А раз он спорит — значит, зацепило.

— Стивен, послушайте меня внимательно, — Хартл подался вперёд, жестикулируя так энергично, что чуть не смахнул на пол стопку книг. Он перехватил её в последний момент, и книги с глухим стуком рухнули на стол. Никто из них не обратил на это внимания. — Мы оба знаем: общая теория относительности и квантовая механика ненавидят друг друга. Эйнштейн ненавидел квантовую механику, а квантовая механика платила ему взаимностью — насколько это возможно для математического аппарата. Они как кошка и собака, запертые в одном мешке. Они царапаются, кусаются и норовят уничтожить друг друга.

Хартл отхлебнул остывшего чая из кружки, стоявшей на краю стола, поморщился и продолжил:

— Но если мы хотим создать единую волновую функцию Вселенной — единую, чёрт возьми, функцию, которая опишет всё от кварка до квазара, — нам нужно отказаться от граничных условий. Их просто нет. Вы слышите, Стивен? Нет никакого «начала» в классическом смысле слова. Нет одного единственного прошлого, которое вытянутой струной ведёт к одному единственному настоящему. Есть только суперпозиция историй — бесконечное множество возможных путей. Каждый путь — целая вселенная, Стивен. Со своими законами, своей историей, своими собственными Хокингами и Хартлами, которые сейчас, в эту самую минуту, сидят в точно таких же кабинетах и спорят о том же самом. И все они одинаково реальны.

Хартл замолчал. Сигарета догорела почти до фильтра, и он затушил её в переполненной пепельнице, где окурки лежали в несколько слоёв, как геологические пласты.

— Вы серьёзно, Джеймс? — спросил Хокинг. В его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем просто академическое любопытство. — Вы действительно верите в это?

— Я не верю. Я знаю. — Хартл понизил голос, как будто за стеной мог стоять кто-то, кому не следовало слышать их разговор. — Я нашёл способ обойти расходимость интеграла. Вот здесь.

Он развернул перед Хокингом лист, исписанный убористым почерком. Формулы громоздились одна на другую, перемежаясь короткими комментариями на английском, немецком и — в одном месте — на латыни.

— Я ввожу регуляризацию через мнимую временную координату, — объяснял Хартл, водя пальцем по строкам. — Мы не суммируем напрямую — мы аналитически продолжаем. Убираем сингулярности. Понимаете? Все эти проклятые бесконечности, которые ломали нам жизнь с самого рождения квантовой гравитации, — мы просто... обходим их. Как танкер обходит айсберг. И на выходе получаем конечную функцию.

Хартл откинулся на спинку стула с видом фокусника, который только что достал кролика из шляпы. Его глаза блестели в полумраке кабинета — блестели тем особым, почти безумным блеском, который бывает у людей, заглянувших за край известного и увидевших там не пустоту, а нечто новое.

— Я назвал её «волновая функция Вселенной Хартла — Хокинга», — добавил он небрежно. — С вашего позволения, разумеется.

— Лесть вас не спасёт, — усмехнулся Хокинг. — Показывайте ваши выкладки.

Хартл подвинул листы. Хокинг склонился над ними так низко, как только мог, пробегая глазами по строкам формул. В комнате слышалось только дыхание двух физиков да редкое потрескивание сигарет, которые Хартл — вопреки всем правилам пожарной безопасности — продолжал курить одну за другой.

Прошло четырнадцать минут. Никто из них не прервал молчания.

Наконец Хокинг поднял взгляд. В его глазах уже не было насмешки. Был холодный, трезвый, почти хищный интерес учёного, который видит то, чего не видел никто до него.

— Это может сработать, — произнёс он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Чёрт возьми, Джеймс. Это действительно может сработать. Если мы правильно выстроим математику и не ошибёмся с условиями связи на мнимой границе — у нас есть шанс написать работу, которую запомнят через сто лет.

— Через сто лет нас уже не будет.

— А работы останутся. — Хокинг покачал головой, и в этом жесте было что-то почти печальное. — Но предупреждаю: физики нас возненавидят. Особенно те старые ослы из Принстона, которые до сих пор верят, что бог не играет в кости, несмотря на всё, что мы знаем о квантовой механике. Философы — тоже. Им не понравится, что мы отобрали у них монополию на «возможные миры». Это всегда было их территорией — все эти лейбницианские «возможные миры», картезианские гипотезы злого демона. А теперь приходят физики со своими интегралами и говорят: «Извините, господа, но это не философия. Это математика». Зато космологи...

— Космологи скажут нам спасибо, — закончил за него Хартл. — Или проклянут. В любом случае, я голоден как волк. И промёрз до костей. У вас есть что-нибудь в доме? Что-нибудь съедобное, а не эти ваши академические сэндвичи с огурцом.

— Сэндвичи в холодильнике. Чай на кухне. Вы знаете, где что.

— Я как-нибудь разберусь, — Хартл поднялся, хрустнув шеей. — Минута — и я вернусь. Не вздумайте украсть мою идею, пока меня нет.

Он усмехнулся собственной шутке и вышел. Дверь за ним закрылась.

Стивен остался один.

На столе горела лампа с зелёным абажуром — старая лампа, которую он привёз из Калифорнии много лет назад. Её свет падал на бумаги мягким жёлтым кругом, оставляя углы комнаты в плотном, почти осязаемом сумраке. За окном ветер раскачивал ветку старого клёна, и её тень металась по стене, как маятник в часовом механизме невидимого времени.

Хокинг смотрел на исписанные формулы — на эти каракули, которые вскоре должны были перевернуть представление человечества о реальности, и думал о бесконечности. О множестве миров, в которых он сейчас мог бы сидеть в этом же кабинете — или в другом городе, или с другой судьбой, или уже быть мёртвым.