Сергей Свой – Спор царевичей (страница 3)

— Но вы же сказали: выиграю — проеду, — попытался возразить Иван.

— Мы сказали — в честные игры, — отрезал Добрыня. — А то, что ты предлагаешь... — он перекрестился на ближайшую ворону, — это даже не на спор. Это - дно. Проваливай. Задумал он тут ... гомосятину какую-то ...

И три богатыря, не сговариваясь, подхватили свои бревна, карты, краплёные колоды, недопитые ендовы и быстренько отбежали на край леса. Там присели за кустами, спинами к Ивану, и принялись яростно креститься и сплёвывать через левое плечо.

Иван постоял, почесал затылок, потом медленно обернулся к Хромому Волку.

— И чё это они? — спросил он.

Волк вздохнул, как старый философ.

— Иван, — сказал он. — Ты, конечно, мужик отважный. Но дурак. Полный, абсолютный и с саблей. Садись уже, поехали. Третье место вон за поворотом. Там Леший на трёх соснах. Он хотя бы в карты играть не умеет.

Иван вздохнул, забрался на волка, и они поскакали дальше, оставив трёх богатырей за кустами в глубокой культурной травме.

— Ну ничего, — буркнул Иван себе под нос. — Я ещё покажу этим старпёрам, где раки зимуют.

— Где? — поинтересовался Волк.

— В очк... — начал Иван и осекся. — Ладно, молчи. Погнали.

Конец второй главы.

Глава 3

.

Глава третья. Леший, пари и богатырская лысина

После позорища с богатырями Иван Царевич скакал на Хромом Волке злой, как сотня голодных барсуков. Молчал. Только зубами скрипел — аж искры из-под усов летели. Волк тоже помалкивал: знал, когда с хозяином лучше не связываться.

Дорога тем временем пошла дремучая. Сосны — в три обхвата, с корявыми лапами, что тянулись к седоку, норовя шапку сбить. Мох висел с веток, словно старые бороды. Воздух сделался густой, пахло грибами, гнильцой и чем-то еще неуловимо паскудным — то ли лисьей мочой, то ли самим лешим несло.

— Иван, — сказал Волк, останавливаясь. — Дальше я не пойду.

— Это еще почему?

— А ты глянь.

Прямо перед ними дорога сворачивала влево, но сворачивала так неестественно, будто кто-то скрутил её, как веревку, и завязал узлом. А в центре этого узла, на трех соснах, сидел… Леший.

Не просто сидел, а развалился. Одна нога на одной сосне, вторая на другой, третья — да, у лешего их было три, все кривые, в мху и с огромными ногтями, похожими на когти — болталась на третьей сосне. Сам он был здоровенный, лохматый, весь в шишках и прошлогодних листьях. Рожа — зеленая, борода из лишайника, глаза — два болотных фонаря, горят желтым.

В одной руке Леший держал кружку мутного лесного кваса (такого, что ложка стояла), в другой — зажаренную ворону на палочке.

— О, — сказал Леший, жуя ворону вместе с перьями. — А вот и гость. Здорово, царевич. Давненько ко мне никто не заезжал. С прошлого года, как один купец на спор пошел — до сих пор по болотам прыгает, лягушек целует. Думает, царевну найдет.

— Здорово, зеленая образина, — ответил Иван, спрыгивая с волка. — Дорогу давай. Мне некогда с тобой лясы точить.

Леший хмыкнул, отхлебнул из кружки, крякнул — и у него из ушей повалил зеленый пар.

— Дорогу? — переспросил он. — А на поребрике не хочешь? Я тут, знаешь ли, хозяин. Имею право развлекаться. Ты, царевич, на спор едешь? Я чую. Азартом от тебя разит, как от борзого щенка.

— И что с того?

— А то, — Леший спрыгнул с сосен, приземлился на все три ноги и почесал пузо, где из пупка рос мелкий подберезовик, — что я тоже на спор могу. Давай, царевич, сыграем в одну игру.

— Опять в карты? — поморщился Иван, вспоминая богатырские фокусы.

— Какие карты, тьфу, — Леший сплюнул через плечо. Плевок попал в куст, и куст тут же завял. — Мы лесные люди, мы в телесное верим. Смотри сюда.

Он отошел на три шага, встал посреди поляны, поднял свои три руки к небу и сказал:

— Сделаю я сейчас сальто. С места. Без разбега. Чистое сальто-мортале. Если не сделаю — ты, царевич, от меня отстаешь и едешь дальше, как ни в чем не бывало. А если сделаю — то я тебя брею.

Иван прищурился:

— Бреешь? Это как?

— А так, — Леший оскалился, показав зубы, похожие на старые гвозди. — Посажу тебя на пенек, намотаю твою царевичскую шевелюру на кулак и сдеру. Всю. До последнего волоска. Так выбрею, что даже кикиморы, когда тебя увидят, плеваться будут. Потому что лысая башка — это, конечно, смешно, но лысая башка с царской короной — это уже беда.

— А если ты сальто не сделаешь? — уточнил Иван.

— Не сделаю — значит, твоя взяла, — ляпнул Леший и тут же прикусил язык, поняв, что сказал лишнего.

— Моя взяла? — оживился Иван. — То есть, если ты не сделаешь сальто, то я тебя брею?

— Нет! — замахал руками Леший. — Не так! Я оговорился!

— Нет, так, — Иван уже улыбался во весь рот. — Ты сам сказал. Волк, ты слышал?

— Как не слышать, — подтвердил Волк, скалясь. — Сказал: «Не сделаю — твоя взяла». При свидетеле.

Леший заскрипел зубами, заскреб себя по зеленой башке, с которой посыпались прошлогодние листья.

— Ну уж нет! — рявкнул он. — Я Леший! Меня брить — себя не уважать! Давай по-честному: если я сальто не делаю, то я сбриваю свои усы. Но не всю бороду! Усы — и всё!

— Бороду, — сказал Иван. — Всю. До последнего волоска. И бакенбарды эти мохнатые — тоже.

— Да какие бакенбарды! Это у меня лишайник полезный!

— Тем более сбрить, — отрезал Иван. — Соглашайся, зеленая голова. Или мы с волком поедем дальше в обход, а я Кощею скажу, что ты от спора прячешься. Кощей таких знаешь как наказывает? В погреб сажает, заставляет лесную бухгалтерию вести.

Леший побледнел. Побледнеть на зеленой роже — это было зрелище не для слабонервных.

— Ладно, — сдался он. — Ладно, хитрый ты царевич. Смотри.

И начал готовиться.

Он поставил кружку на пенек. Снял с себя жилетку из бересты. Попрыгал на трех ногах, разминаясь. При этом одна нога у него отдельно выбивала дробь, вторая — топала, третья — просто тряслась, как осиновый лист.

— Смотри, царевич, — сказал Леший, — таких чудес ты в своем тереме не видал.

И он начал.

Леший присел. Все три ноги согнулись, как у лягушки. Руки — все три — взметнулись вверх. Он оттолкнулся от земли с такой силой, что под ним образовалась ямка глубиной в пядь.

Тело Лешего перевернулось в воздухе. Медленно. Очень медленно. Иван даже успел разглядеть, что у Лешего на затылке растет еще одно лицо — маленькое, злое и безглазое, которое прошамкало: «Поберегись!».

Он перевернулся один раз. Потом второй. На втором обороте у него из кармана вылетела запасная кружка, разбилась об сосну, и сосна загорелась синим пламенем. На третьем обороте Леший попытался поймать себя за пятку, промахнулся и…

Шмякнулся.

Шмякнулся он так, что земля вздрогнула, с трех сосен осыпались все шишки, а Хромой Волк подпрыгнул и сказал: «Ну и ну».

Леший лежал на спине, раскинув три ноги в разные стороны. Из-под него торчал маленький гриб-подберезовик, который тут же завял от огорчения. Леший моргал желтыми глазами, смотрел в небо и шевелил губами.

— Не… не засчитается, — прохрипел он. — Я хотел на четыре оборота. Мне помешала… гравитация. Она, нечистая, лесная, кривая.

— Засчитается, — сказал Иван, доставая саблю «Змеедушу» и делая шаг вперед. — Ты сальто не сделал. Ты сделал «шмяк». Это другое.

— Да я почти!

— «Почти» не считается. Давай сюда свою зеленую бороду.

Леший вскочил. Лицо его из зеленого стало серым — от огорчения и стыда.

— Ах ты, княжеская морда! — закричал он. — Да я тебе не дам себя брить! Я Леший! Я хозяин леса! У меня есть права!