Сергей Свой – Спор царевичей (страница 4)

— Какие права? — удивился Иван.

— Лесные! — рявкнул Леший и подпрыгнул на месте, пытаясь сделать второе сальто, но на этот раз с разбега.

Он разбежался, оттолкнулся от пенька, перевернулся в воздухе и приземлился прямо на собственную кружку. Поскользнулся. Шмякнулся во второй раз. Теперь уже мордой в муравейник.

Муравьи, надо сказать, были не рады. Они вылезли из всех щелей и начали кусать Лешего за уши, за нос и за третью ногу, которая, как выяснилось, была самой чувствительной.

— Ай-ай-ай! — заорал Леший, вскакивая и начиная плясать на трех ногах. — Снимите! Снимите их, ради всего лесного!

Иван стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Хромой Волк сел рядом и захохотал, показывая все свои зубы.

— Ну что, — сказал Иван, когда Леший наконец вытряхнул муравьев из штанов (и из третьей штанины, которая была специально для третьей ноги). — Бреемся?

— Да пропади ты пропадом, — простонал Леший, потирая искусанную спину. — Садись. Но брить буду я сам. И не подсказывай.

— Брить буду я, — твердо сказал Иван. — Ты проиграл, я брею. Таков уговор.

Леший тяжело вздохнул, сел на пенек и понурил свою зеленую голову.

Иван подошел сзади, достал из-за пояса дорожную бритву (взял на всякий случай у Семена перед отъездом, думал, пригодится). Бритва была острая, с костяной ручкой, на которой было вырезано: «Брею аккуратно, но больно».

— Голову не дергай, — сказал Иван. — А то не только бороду сниму, но и уши.

Процесс был долгий, занятный и сопровождался такими звуками, что даже волк закрыл глаза лапами. Леший всхлипывал, ойкал и иногда просил пощады, но Иван был неумолим. Он брил основательно: сначала убрал всю бороду, потом усы, потом брови (лешие очень гордятся своими мохнатыми бровями), а под конец прошелся по затылку, где рос тот самый маленький лишайник.

— Готово, — сказал Иван, вытирая бритву о траву и отступая на шаг, чтобы полюбоваться работой.

Леший встал, пощупал свою голову. Голова была гладкая, как лед на зимнем пруду, и блестела на солнце, как начищенный котелок.

— Ну как? — спросил он дрожащим голосом у Волка.

Волк открыл один глаз, посмотрел и закрыл обратно.

— Страшно, — сказал Волк. — Ты теперь похож на гигантскую зеленую поганку, которую ощипали. Или на очень огорченный бильярдный шар.

— А кикиморы? — спросил Леший, вспоминая свою же угрозу. — Кикиморы при виде меня теперь плеваться будут?

— Кикиморы, — хихикнул Иван, убирая бритву, — кикиморы при виде тебя теперь не то что плеваться будут — они будут креститься и убегать. Потому что лысый леший с такой рожей — это даже для Долины Нечисти перебор.

Леший подошел к луже, глянул на свое отражение и тихо завыл. Там, из воды, на него смотрело нечто совершенно нелепое: зеленая лысая голова, маленькие обиженные глаза и торчащие в разные стороны три уха (третье у него выросло на макушке, но раньше его скрывали волосы).

— Что ты со мной сделал, царевич, — прошептал Леший. — Кто я теперь?

— Теперь ты просто Леший без бороды, — ответил Иван, вскакивая на Волка. — Может, поменьше станешь дурачиться на дороге, побольше делом заниматься. Скатертью дорожка, зеленый!

Они поскакали дальше, оставив Лешего стоять на трех ногах, трогать свою лысую макушку и смотреть в лужу с выражением глубочайшего отчаяния.

— Хорошо поспорили, — сказал Леший сам себе, поглаживая гладкий подбородок. — Правильно. По-честному. Без обмана.

Он вздохнул, нахлобучил берестяную жилетку прямо на лысую голову и побрел обратно на три сосны — отсыпаться и отращивать бороду заново. Говорят, у леших она растет быстро, особенно если поливать лесным квасом.

А Иван Царевич, довольный, с бритвой за поясом, мчался дальше по Долине Нечисти, гадая, кого ему придется брить в следующий раз.

Впереди его ждала Кикимора, Водяной, Русалки и еще пятнадцать сказочных ужасов. И у каждого из них было что-то, что можно было сбрить.

Конец третьей главы.

Глава 4

Глава четвертая. Кикимора, бобры и одно очень обидное утро

Иван Царевич скакал на Хромом Волке дальше, при полном порядке: шапка набекрень, кудри из-под нее выбиваются, усы смоленые торчат в разные стороны, сабля «Змеедуша» на боку позвякивает. Леший, голый и лысый, остался позади на трех соснах — отращивать бороду и проклинать день, когда связался с царевичем.

— Иван, — сказал Волк, притормаживая у березовой рощицы. — Ты это... шапку бы поправил. А то она у тебя набекрень съехала, вид такой разбойничий. Кикимора испугается.

— А пусть пугается, — ответил Иван гордо. — Это боевой вид. Леший оценил, и богатыри оценили, и кикимора оценит.

— Кикимора — баба, — напомнил Волк. — Бабы, может, и оценят, только потом замуж позовут.

— А я женат не был и не собираюсь, — отрезал Иван. — Так что плевать.

Тут дорога снова сузилась и превратилась в тропинку, которая вела прямо к болоту. Посреди болота стояла чахлая береза, а под березой, на кочке, сидела она.

Кикимора.

С виду — вроде бы девка. Лет двадцати с хвостиком, в сарафане грязном, с венком из осоки на голове. Только лицо зеленоватое, глаза желтые, а руки длинные, с ногтями, которыми можно было бы ложки вырезать, не вставая из-за стола.

Сидит Кикимора, ножкой болтает. И не просто сидит — ломается. Весь из себя нецелованный цветочек болотный строит: головку набок, губки бантиком, ресничками хлопает. Пальчиком — тем самым, когтистым — водит по сарафану, а сарафан на ней, надо сказать, такой, что на груди дырка, и в эту дырку Кикимора что-то щупает.

Щупает и вздыхает.

— Ох, — говорит, — тяжела жизнь болотной девушки. Никто не ценит, никто не понимает. Одна я, бедная, нецелованная...

Иван придержал Волка, спрыгнул и пошел пешком. Подошел поближе. Кикимора его заметила, но вида не подала. Продолжала щупать себя в том самом месте, где у обычных девок положено быть двум важным хозяйственным предметам. У нее там, судя по всему, была кочка — маленькая, болотная, но она ее щупала с таким выражением, будто это была драгоценность государственной важности - как у Анны Семенович.

— Здравствуй, красна девица, — сказал Иван, хотя красного в ней было только одно — ногти после недавнего завтрака (лягушка, видимо).

— Ой, — пискнула Кикимора, делая вид, что только что его заметила. — Ой, а кто это ко мне пожаловал? Неужто царевич? А я тут, понимаешь, такая вся... одинокая... нецелованная...

Она снова пощупала себя за пазухой, проверяя, всё ли на месте.

— Так я и есть царевич, — сказал Иван. — Иван. Мне бы через твою тропинку проехать. А у тебя тут перегородка.

Действительно, прямо за Кикиморой тропинку перегораживала странная конструкция — из веток, тины, старых лаптей и одной ржавой косы. Такая маленькая, но очень наглая болотная перегородка.

— Проехать? — Кикимора перестала щупать себя и томно приподняла бровь. — А ты знаешь, царевич, сколько девок болотных тут стоят, перегородки сторожат? Мы, между прочим, не железные. Нам удовольствие нужно.

— Какое удовольствие? — насторожился Иван.

Кикимора томно вздохнула, провела когтем по своей зеленой щеке и сказала:

— Поспать бы мне с кем. Пару раз. Для здоровья болотного. Тогда, может быть, и перегородку расплету. А нет — стой тут, пока не засохнешь, как прошлогодний камыш.

Иван скрестил руки на груди. Волк за его спиной хмыкнул.

— Спать? — переспросил Иван. — С тобой?

— Ну а что такого? — Кикимора обиженно надула губы и снова пощупала себя за пазухой (там что-то хлюпнуло). — Я, между прочим, девка хоть куда. Зеленая, стройная, ноги от ушей. Нецелованная, между прочим. Ни один жених не подходил — все боялись, что загрызу в первую брачную ночь. Ну, загрызу, и что? Зато весело.

— Слушай, — сказал Иван, и в голове у него зашевелилась одна хитрая мысль. — А хочешь, я тебе место покажу, где ты будешь не пару раз, а неоднократно? Каждый день, можно сказать, удовольствоваться по полной программе? И даже не с одним, а с целой компанией?

Кикимора аж подпрыгнула на своей кочке. Глаза желтые загорелись, как два болотных фонаря.

— Где?! — заверещала она. — Где, говори скорее! Я туда бегом! Я туда лягушек закидаю!

— Не спеши, — усмехнулся Иван. — Сначала слушай. Это недалеко отсюда. За лесом, за оврагом, есть речка. А на речке живут... бобры.

— Бобры? — Кикимора разочарованно скривилась. — Это которые плотины строят? Скучные, работящие...

— А вот и нет, — поднял палец Иван. — Эти бобры особенные. Они, понимаешь, каждую весну новую плотину строят. И каждый раз — с таким удовольствием, с таким рвением, что загляденье. Ты бы видела, как они брёвна таскают. Как хвостами шлёпают. Как потом сидят, довольные, и плотину свою обследуют — всё ли ладно, всё ли крепко. Это, я тебе скажу, такое зрелище — не оторвешься.

Кикимора задумалась. Почесала когтем под мышкой.

— И каждый день? — спросила она.

— Каждый божий день, — подтвердил Иван. — С утра до вечера. А ты придешь, сядешь на бережку и будешь... ну, смотреть. Удовольствоваться. Неоднократно. Как говорится, глазами, ушами и всей зеленой душой.

— А можно будет... поучаствовать? — робко спросила Кикимора.