Сергей Свой – Спор царевичей (страница 1)

Сергей Свой

Спор царевичей

Глава 1

Глава первая. О споре братском да о дорожке в пекло

За дубовым столом, что стоял посреди горницы в тридцатой палате царского терема, бранились два брата. Старший, Иван Царевич, в сапогах из змеиной кожи да в кафтане, расшитом черепами супостатов, одним пальцем размельчал в крошево каленый орех. Младший, Семён-царевич, мужик хлипкий, больше по библиотекам да по травничкам шныряющий, нервно теребил кисть пояса.

— Слабо, Ваня, — процедил Семён, отодвигая от себя чарку с медовухой. — А слабо тебе Долину Нечисти с одного маха переехать? Говорят, там даже бесы дороги в штаны наложить норовят.

Иван хмыкнул, и хмык его прозвучал как удар булатной палицы по сырой земле.

— Долина? — переспросил он, лениво вращая в пальцах нож для резки хлеба, каковым ножом он в прошлый вторник зарезал дюжину лихих разбойников. — Да я эту Долину верхом на Хромом Волке на спор проеду. Не просто проеду, а все двадцать сказочных мест одно за другим на спор обругаю или перехитрю.

Семён подался вперед, глаза его загорелись масленым огоньком.

— А давай на великий заклад? — шепотом спросил он. — Твою саблю «Змеедушу» на мою коллекцию травы сон-зелья. Ежели проедешь — сабля твоя при тебе останется, а я тебе вдобавок свой черный плащ-невидимку отдам. Ежели нет — саблю мне.

Иван прищурился. Сабля «Змеедуша» была его единственной настоящей любовью (после того как три его невесты сбежали, не выдержав его характера). Клинок, выкованный из ребра Змея Горыныча, сам пел в сече и требовал крови.

— Идет, — Иван Царевич хлопнул ладонью по дубу так, что доски треснули. — Свидетелем будет Кощей Бессмертный, он как раз мимо на вахте в караулке курил. Эй, Кощей!

Сухой, как щепка, старик с горящими зелеными глазами просунул голову в дверь.

— Чего тебе, нахал? Опять на спор поехал?

— Засвидетельствуй, старая кочерга. Ежели я за три дня не вернусь из Долины Нечисти, проехавши двадцать мест, — саблю отдам Семену.

Кощей крякнул, почесал костяным пальцем затылок.

— А ежели ты, Иван, там сгинешь? Кому саблю тогда?

— Не сгину, — оскалился Иван. — У меня зуб на нечисть особый. С детства не люблю, когда дорогу переходят.

Утром следующего дня, еще до первых петухов, Иван Царевич оседлал своего верного Хромого Волка. Волк был серый, зубастый, с одним глазом (второй выбили в битве с Чудом-Юдом), и сильно хромал на правую переднюю лапу, но бегал при этом так, что ветер за ним сворачивал шею.

— Ну что, брат Семён, — Иван натянул рукавицы из кожи василиска. — Гляди в оба. Считай дни.

Семён стоял на крыльце, кутаясь в шубу, и ехидно улыбался.

— Первое место, Ваня, — напомнил он, разворачивая свиток. — Избушка Бабы Яги на опушке. Она старуха с характером. Обычно царевичи к ней ласково: «Бабушка, повернись ко мне передом…» А ты как собрался?

Иван сплюнул через левое плечо.

— Бабка Яга? Эта пеньковая голова? Я ей, этой старой проститутке, быстро укорот дам. Не трогай, говорю, меня, а то ножки от избушки откручу.

С этими словами он вонзил шпоры в волчий бок, и зверь рванул с места так, что из-под когтей высеклись искры, а Семёнова шапка слетела на землю от воздушного потока..

Два часа скачки через мшистые болота, через колдовские перелески, где ветки сами хватали за портки, — и вот она, избушка.

Стояла она, родимая, на краю Долины Нечисти. Не просто стояла, а нагло так, всем своим скособоченным фасадом перегородив единственную тропку. На курьих ножках, с крышей из человеческих черепов (уже проржавевших) и с наличниками, вырезанными в виде зубов. Дым из трубы валил черный, вонючий, пахло жжеными поганками и старыми юбками.

Баба Яга сидела на крыльце в кожаном переднике и курила трубку, набитую сушеными мухоморами. Увидела всадника, прищурила свой единственный глаз (второй был повязан черной тряпицей).

— Фу-фу-фу! — проскрипела она. — Русским духом пахнет! Что, царевич, мимо не проедешь? Аль жисть надоела?

Иван Царевич спрыгнул с Волка. Не поклонился, шапку не снял. Наоборот, руки в боки упер, ногу на пенек поставил и глянул на Ягу таким взглядом, от которого у самого Кощея желчь вскипала.

— Слушай сюда, старая карга, — голос Ивана прозвучал как наждак по стеклу. — Дорогу давай. Живо. Со всей своей дырявой избушкой сваливай в овраг.

Яга поперхнулась дымом. Трубка выпала из зубов.

— Ты… ты это кому, щенок? — зашипела она. — Да я тебя в ложке утоплю! Да я тебя в ступе перемелю! Да я…

— Заткнись, старая проститутка! — рявкнул Иван Царевич.-- Ты чего это меня затыкаешь?! И ты видел как я проститутничаю, чтоб оскорблять?!-- Кащей в прошлом годе, на своем восьмитысячном дне рождении рассказывал, нажрался самогона и поведал. Как ты, рванина, после Потопа, когда все вылезли на горе Арарат и радовались, вы, остались в ковчеге и ... того ... Причем ты содрала с него денег - как быдто девкой была, нецелованной.

В наступившей тишине даже мухоморы перестали расти. Хромой Волк испуганно прижал уши. А Баба Яга медленно приоткрыла рот, из которого вывалилась недожаренная лягушачья лапка.-- Вот же старое засушенное трепло, А?! А ведь клялся что любит ...

Иван между тем не шутил. Он выхватил из ножен саблю «Змеедушу». Клинок загудел, засветился алым, потому что чувствовал близкую драку.

— Я сказал, — Иван шагнул к избушке, — старая подзаборная шлюха. Ты меня слышала? Сгони свою халупу с дороги. А нет — я сейчас лично подойду, отрублю одну курью ножку от твоей избушки.

Он щелкнул лезвием по бревну, и бревно задымилось.

— Окорочок, — продолжил Иван, нарочито облизывая губы, — мы с волком зажарим на углях. Посолим поганками, поперчим мухомором и сожрем. Прямо у тебя на глазах. Хрум-хрум. А потом я отрублю и вторую ножку, и третью, и четвертую. И твоя избушка рухнет прямо на твою же костяную башку.

Баба Яга побелела. Это страшное зрелище: белая Яга. Она даже заикаться начала.

— Но… но ты же царевич! Тебе положено быть вежливым! — пропищала она. — По этикету! Сначала спросить: «Избушка-избушка, повернись ко мне передом…»

— Плевал я на твой этикет с высокой башни, и на твой "передок", покрытый плесенью — отрезал Иван. Размахнулся саблей. — Раз. Считаю до трех.

— Не надо! — заверещала Яга. — Бабка я бедная, одинокая! — Она сползла с крыльца, вцепилась в курью ногу. — Гера! Куд-куда! Родная! Не дай себя отрубить!

Избушка затряслась. Куриные ноги, покрытые чешуей и старыми шпорами, начали перебирать, как у испуганной наседки. Земля под ними заходила ходуном.

— Два, — спокойно сказал Иван и занес саблю для удара по суставу левой ноги.

— УХОЖУ! УХОЖУ, ЧТОБ ТЫ ПОДОХ! — заорала Яга, вскакивая в ступу. — Антихрист! Отродье Змеево! — Она схватила помело, но не для полета, а чтобы быстрее отвязать избушку от пеньков.

Избушка жалобно скрипнула, приседая на все четыре конечности, и, хромая, побежала в сторону. Куры ведь — они и есть куры. Бегает избушка не быстро, но тут от страха она припустила галопом, только перья (лучина) полетели во все стороны.

Баба Яга, сидя в ступе верхом на помеле, уносилась следом и орала на всю Долину:

— У-у-у, проклятый царевич! Чтоб тебя в следующем месте разорвало на куски! Чтоб тебя Леший из штанов вытряс! Чтоб тебя Кикимора за… за уши оттаскала!

— Скатертью дорожка, бабуля! — крикнул ей вслед Иван Царевич, пряча саблю в ножны. — Передавай привет своим мммм... женихам!

Хромой Волк захохотал по-волчьи, скалясь в три ряда зубов.

— Ну что, Семён, — сказал Иван сам себе, глядя на небо, где его брат, наверное, сейчас сидел у волшебного зеркала и подглядывал. — Один ноль в мою пользу.

Он вскочил на волка, хлопнул его по крупу, и они помчались дальше, вглубь Долины Нечисти, к остальным девятнадцати местам. Впереди ждал его Леший на трех соснах, Кикимора в болоте, Водяной с русалками, а также говорящая печь, да Змей Горыныч на заправке (змеиной).

Но это, как говорится, уже совсем другая история, и расскажет о ней брат наш меньший, Семён-царевич, если слезами не умоется, проиграв плащ-невидимку.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава вторая. Картежный переполох на богатырской заставе

Иван Царевич скакал на Хромом Волке через Долину Нечисти, довольный, как сто чертей после удачного торга. Первое место он проскочил с треском, бабку Ягу разогнал по кустам, саблю даже не затупил. Настроение было хоть в бочку закатывай — ядреное.

Волк под ним фыркал, стряхивая с усов паутину сгнившую, и вдруг встал как вкопанный.

— Чего встал? — рявкнул Иван.

— А ты глянь, — буркнул волк хриплым басом. — Застава.

Прямо посреди дороги, на ровном пятачке, где трава была вытоптана в хлам, сидели три здоровенных мужика. Сидели на бревнах, накрытых попонами, и в карты резались. Рожа у каждого — кирпичом, бородищи — лопатами, плечи — как перекладины у виселицы.

Илья Муромец. Добрыня Никитич. Алёша Попович.

У Ильи колода в ручищах хрустела, Добрыня прикурил от пальца (который горел синим пламенем — это у него от зелья богатырского бзик такой), а Алёша Попович сидел бочком, одним глазом в карты глядел, а вторым в закром за спиной — там у него краплёная колода припрятана была.

— Эй, богатыри! — крикнул Иван, не слезая с волка. — Дорогу дайте! Царское дело!

Никто даже ухом не повёл.