Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 82)

Сцена 4. Организация

Пантелей создал структуру. Она не имела названия, не имела бумаг, не имела официального статуса. Это был просто круг людей, связанных круговой порукой и личной преданностью.

Ядро составляли четверо кубанских казаков-пластунов, служивших со мной еще с семидесятых: Пантелей, Игнат, Митрофан, Анисим. Каждый из них привел по двое-трое надежных людей из своей станицы — тех, кто умел стрелять без промаха, ходить бесшумно и молчать до смерти.

Они не носили формы, не имели документов, не получали жалования в обычном смысле. Деньги шли через подставные счета, через благотворительные фонды, через частные пожертвования "неизвестных патриотов". Официально этих людей не существовало.

— Ваше высочество, — докладывал Пантелей на наших еженедельных встречах, — за месяц обработали двадцать три цели. Все подтвержденные, все с поличным. Ни одного сбоя.

— Семьи? — спрашивал я.

— Оставляем. Деньги передаем анонимно, якобы от "друзей". Никто не знает правды.

— Хорошо. Дальше.

Я не спрашивал деталей. Не хотел знать. Мне достаточно было знать, что враги исчезают, а моя семья в безопасности.

Сцена 5. Жертва и палач

Однажды ночью мне не спалось. Я вышел в коридор и столкнулся с Пантелеем, который как раз возвращался с ночного дежурства.

— Не спится, ваше высочество? — спросил он.

— Не спится, Пантелей. Присядь.

Мы сели на подоконник в пустом коридоре. За окном была темень, только редкие фонари освещали дворцовую площадь.

— Тяжело? — спросил я.

— Кому? — не понял он.

— Тебе. Им. Вашим людям.

Пантелей помолчал, глядя в темноту.

— Разное бывает, ваше высочество. Иногда легко — когда знаешь, что гада убрал, который детей взрывать собирался. Тогда совесть молчит. А иногда... — он запнулся.

— Что иногда?

— Иногда попадаются молодые совсем. Студенты. Двадцать лет, восемнадцать. Глаза горят, в бога не верят, в царя не верят, только в свою идею. Им бы жить да жить, а они бомбы носят. Или листовки печатают. Или деньги собирают для террора. И смотришь на него — а он же не зверь еще. Он заблудший. А приказ есть.

— Трудно? — спросил я.

— Трудно, — кивнул Пантелей. — Но потом вспоминаю, как вы после Плевны над ранеными сидели. Как солдатам своим руки грели. Как детям помогали. И думаю: если этих не убрать, они до ваших детей доберутся. И тогда легче становится.

Я молчал. Что я мог сказать? Этот человек взял на себя грязную работу, которую я не мог делать сам. Он стал моим палачом, моей тенью, моим грехом.

— Спасибо тебе, Пантелей, — сказал я просто.

— Не за что, ваше высочество, — ответил он. — Я присягу давал. И не только царю, но и России. А вы — Россия и есть. Теперь.

Я не стал спорить.

Сцена 6. Удар по центру

К зиме 1882 года подполье было обезглавлено. Исчезли почти все лидеры "Черного передела", несколько ключевых фигур "Народной воли" (несмотря на формальный роспуск, они продолжали действовать), десятки исполнителей, связных, содержателей конспиративных квартир.

Оставшиеся в панике бежали за границу — в Швейцарию, во Францию, в Англию. Там, в эмигрантских кругах, они кляли русский деспотизм, проклинали цесаревича-убийцу, писали гневные статьи в газеты. Но Европа, наученная горьким опытом (кто забудет британскую эскадру на дне Босфора?), не спешила верить этим крикам.

— Русские воюют с террористами, — писали лондонские газеты. — Это их внутреннее дело.

— Цесаревич Николай проводит жесткую, но необходимую чистку, — вторили берлинские.

— Россия наводит порядок, — одобрительно кивали в Вене.