Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 8)

— Я не забываю, — сказал я. — Я вообще считаю, что каждый образованный человек должен знать свою культуру. Иначе какой он образованный?

— Совершенно верно. Тогда давайте читать.

Мы читали «Евгения Онегина». Я читал вслух, стараясь не слишком хорошо показывать знание текста — Никса, конечно, должен был учить это, но не настолько же. Грот комментировал, объяснял, вставлял исторические справки.

— Обратите внимание, ваше высочество, на образ Татьяны. Это идеал русской женщины для Пушкина. Верная, честная, глубоко чувствующая, но при этом с твёрдыми моральными принципами.

— Она отказывает Онегину, хотя любит его, — сказал я. — Потому что замужем. Потому что дала клятву.

— Именно. Для Пушкина это важно — честь, долг, верность слову.

— А для вас, Яков Карлович? Это важно?

Грот задумался.

— Для меня — да. Я старой закалки человек. Слово надо держать. Обещания выполнять. Иначе какой ты человек?

— Согласен, — кивнул я. — Только в жизни сложно. Иногда обещаешь одно, а приходится делать другое. Обстоятельства меняются.

— Обстоятельства — да. Но принципы — нет. Если принципы меняются от обстоятельств, значит, это не принципы, а приспособленчество.

Я посмотрел на него с уважением. Человек старой закалки, да. Но с чёткими моральными ориентирами. Таких сейчас мало. И в моём времени было мало. И здесь — тоже.

— Яков Карлович, — спросил я. — А вы учите меня не только языку, но и жизни?

Он улыбнулся.

— Я учу вас думать, ваше высочество. Всё остальное — приложение.

---

Вечером, когда дворец затих, мы с Ольгой устроились в моей комнате. Я достал бумагу, перья, чернила — писчие принадлежности здесь были чудовищно неудобными, но я привыкал. Хотя, кстати, надо "изобрести" стальное перо!

— Начнём с азбуки, — сказал я. — Это буква «А». Видишь?

Ольга склонилась над листом, высунув язык от усердия. Выводить буквы пером оказалось трудно — пальцы не слушались, чернила расплывались.

— Не торопись, — говорил я. — Плавно веди. Вот так.

Она старалась. У неё получалось плохо, но она старалась.

— Ваше высочество, — спросила она вдруг. — А зачем вам это? Я же просто служанка.

— Ты человек, — повторил я. — Имеешь право на грамоту.

— Но другие господа так не думают.

— Другие господа много чего не думают. Это не значит, что они правы.

Она замолчала, обдумывая мои слова.

— Вы странный, ваше высочество, — сказала она наконец. — Добрый странный. Не как все.

— Это плохо?

— Не знаю. Наверное, хорошо.

— Вот и хорошо. Давай дальше. Теперь буква «Б»...

---

Следующие недели пролетели в учёбе. Чичерин гонял меня по истории, заставляя пересказывать целые главы из Карамзина. Победоносцев мучил законоведением, требуя точных формулировок. Грот открывал красоту русского языка. Кавелин — философию, от которой у меня иногда голова шла кругом.

Но самое интересное началось, когда к моему образованию подключился генерал-адъютант граф Строганов. Он отвечал за «практическую часть» — знакомство с реальной жизнью империи.

— Ваше высочество, — сказал он однажды утром. — Сегодня мы едем в город. Без охраны, без помпы. Обычными людьми. Хочу показать вам Петербург, который не видно из окон дворца.

Я обрадовался. Возможность выбраться из золотой клетки — что может быть лучше?

Мы оделись скромно — я в пальто без регалий, Строганов в штатском сюртуке. Вышли через чёрный ход, сели в простую пролётку.

— Куда едем, граф?

— Для начала — на Сенную.

Сенная площадь в те годы была страшным местом. Рынок, толкучка, нищие, воры, пьяные. Мы шли сквозь толпу, и я смотрел во все глаза. Это была не та Россия, которую показывали иностранным гостям. Это была настоящая Россия — грязная, шумная, живая.

— Видите этих людей, ваше высочество? — Строганов кивнул на крестьян в рваных армяках. — Это ваши подданные. Они платят налоги, они кормят страну, они умирают за неё на войне. А живут — вот так.

Я смотрел и запоминал. Грязные дети, играющие в пыли. Женщины с измождёнными лицами. Мужики, торгующиеся за каждую копейку.

— Сколько они зарабатывают? — спросил я.

— По-разному. Рубль в день — если повезёт. А в год выходит рублей двести-триста. Квартира в подвале стоит рублей пять в месяц. Еда — ещё столько же. Посчитайте сами.

Я посчитал. Выходило впритык, без запаса. Одна болезнь — и вся семья нищает.

— А если заболеют?

— Тогда либо богадельня, либо улица. Лекари дороги.

Я молчал, переваривая увиденное. В книгах я читал о бедности крестьян. Но читать и видеть — разные вещи.

— Граф, — сказал я. — Почему мы ничего не делаем? Почему терпим такое?

— Делаем, ваше высочество. Реформы готовятся. Крепостное право отменят. Но быстро не получится. Россия большая, инерция огромная.

— А если быстрее? Если надавить?

— Надавить можно, — согласился Строганов. — Только последствия будут. Крестьяне не готовы к свободе. Они не умеют жить без помещика. Дадут волю — сопьются, разорятся, пойдут по миру.

— Значит, надо учить. Школы строить. Врачей готовить.

— Надо, — вздохнул он. — Но денег нет. Казна пуста. Крымская война всё съела.

Я замолчал. Крымская война — это 1853-1856 годы. Россия проиграла, потеряла флот, потеряла престиж. И теперь расплачивается за это.

— Граф, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы были императором?

Строганов усмехнулся.

— Крамольный вопрос, ваше высочество. Но отвечу. Я бы начал с образования. Потому что тёмный человек — он как зверь. Им легко управлять, но с ним невозможно построить сильную страну. Нам нужны грамотные крестьяне, грамотные рабочие, грамотные солдаты. Тогда и промышленность пойдёт, и армия станет сильнее, и жизнь наладится.

— А земля? Крестьянам землю давать?

— Обязательно. Но не сразу. Сначала — выкупить у помещиков, потом — наделить. Чтобы не было бунтов.

— А помещики не взбунтуются?

— Взбунтуются, — спокойно сказал Строганов. — Но с ними можно договориться. Деньгами, чинами, привилегиями. Они — не враги, они — часть системы.

Мы шли по Сенной, и я смотрел, и запоминал, и думал. В моей голове смешивались знания из будущего и реальность настоящего. Я знал, что крестьянская реформа будет проведена в 1861 году и окажется половинчатой. Я знал, что помещики получат выкуп, а крестьяне — долги на полвека. Я знал, что это приведёт к расслоению, к росту революционных настроений, к бомбам народовольцев.

Но как сделать лучше? Как дать крестьянам свободу, не разрушив страну?

— Ваше высочество, — Строганов тронул меня за плечо. — Пойдёмте дальше. Я покажу вам ещё кое-что.

---