Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 8)

«Мой дорогой Никса, — писала она. — Я каждый день молюсь за тебя и прошу Бога, чтобы он хранил тебя. Мама говорит, что я слишком много о тебе думаю, но я не могу иначе. Ты — моё будущее, моя надежда. Приезжай скорее. Твоя Минни».

Минни. Так её называли домашние. Так будет называть её Саша, когда она станет его женой. Так будут называть её при дворе до самой смерти.

Я сложил письмо и убрал в карман.

— Что-то важное? — спросила Ольга.

— Очень важное, — ответил я. — Ольга, как ты думаешь, что такое любовь?

Она покраснела.

— Не знаю, ваше высочество. Наверное, это когда не можешь без человека жить.

— А ты без кого-нибудь не можешь жить?

— Я без вас не могу, ваше высочество, — сказала она просто. — Вы для меня как брат.

Я посмотрел на неё. Семнадцать лет. Крестьянка. Горничная. Искренняя, добрая, преданная. Через несколько лет она уйдёт в монастырь, потому что не сможет пережить смерть того, кого считала братом.

— Ольга, — сказал я. — Обещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно, ваше высочество.

— Если со мной что-нибудь случится — не убивайся. Живи дальше. Хорошо живи, счастливо. Детей роди, внуков. Ладно?

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Что вы такое говорите, ваше высочество? С вами ничего не случится!

— Я знаю, — улыбнулся я. — Но если вдруг — обещаешь?

— Обещаю, — прошептала она, не понимая, зачем я это говорю.

Я кивнул и пошёл дальше по аллее. Солнце садилось за деревьями, птицы пели, где-то вдалеке слышалась музыка — во дворце играл оркестр.

Жизнь была прекрасна. И я собирался сделать всё, чтобы она такой и осталась.

---

Осенью мы вернулись в Петербург. Учёба продолжилась с новой силой — Чичерин был неумолим, Кавелин тоже, Победоносцев, который преподавал законоведение, вообще не давал спуску. Я вгрызался в науки, понимая, что это не просто знания — это оружие.

Параллельно я изучал придворную жизнь. Кто есть кто, кто кому друг, кто кому враг, кто на что влияет. Оказалось, что при дворе кипят страсти похлеще, чем в любой политической драме двадцать первого века. Интриги, заговоры, сплетни — всё это было, жило, дышало.

Я старался держаться нейтрально, ни с кем не сближаясь слишком сильно, но и не отталкивая никого. Это было трудно — особенно когда приходилось общаться с дядьями, великими князьями, которые считали себя вправе учить меня жизни.

— Никса, — говорил мне великий князь Константин Николаевич, мой дядя, известный либерал и реформатор. — Ты должен понимать, что Россия не может стоять на месте. Нужны реформы, нужно развитие, нужно...

— Я понимаю, дядя, — отвечал я. — Я читаю ваши записки.

Он удивлялся — видимо, не ожидал, что племянник интересуется его идеями.

Другие дядья, более консервативные, твердили своё: порядок, дисциплина, самодержавие.

Я слушал всех и молчал. Потому что я знал то, чего не знали они. Знал, чем кончатся и реформы, и контрреформы, и либерализм, и консерватизм. Знал, что Россию ждёт в двадцатом веке.

И я должен был это изменить.

---

Зима прошла в занятиях и размышлениях. Я много читал — не только то, что задавали учителя, но и то, что находил сам. Дневники, мемуары, записки современников. Я искал ответ на главный вопрос: как спасти империю?

И чем больше я читал, тем яснее понимал — простого ответа нет. Нельзя просто взять и отменить крепостное право, если оно уже отменено. Нельзя просто взять и провести реформы, если они уже проведены. Нельзя просто взять и предотвратить революцию, если причины её глубже, чем кажется.

Но можно попробовать. Можно хотя бы попытаться.