Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 76)
Александр II задумался. Рядом сидел Саша, который теперь присутствовал на всех важных совещаниях.
— А мужики наши? — спросил брат. — Крестьяне? Они обидятся, что басурманам землю дают, а им нет.
— Крестьянам тоже дадим, — кивнул я. — Тем, кто переселится за Урал и начнет хозяйство. Но там нужны не только крестьяне, Саша. Там нужны инженеры. Нужны мастера, которые построят мосты через Енисей и тоннели в сопках. Таких мастеров у нас пока мало. Надо учить своих и звать чужих.
Отец помолчал, потом кивнул.
— Действуй, — сказал он. — Составь манифест. Я подпишу.
Манифест вышел в свет в сентябре 1878 года. Суть его была проста: любой подданный европейской державы (или российский подданный), желающий принять участие в строительстве Великого Сибирского пути, получал подъемные, бесплатный проезд к месту работ и, по окончании строительства участка, право на получение земельного надела в Центральной России или на Украине из государственного фонда. Размер надела зависел от квалификации и проработанных лет. Каменщик получал одно, инженер — в пять раз больше. Землю можно было получить в вечное пользование, передавать по наследству, но нельзя было продавать в течение первых двадцати лет (чтобы избежать спекуляций).
Эффект превзошел все ожидания.
Сцена 4. Вал мигрантов
Я стоял на перроне Варшавского вокзала через месяц после публикации манифеста и не верил своим глазам. Поезда приходили переполненные. Немцы в клетчатых кепках, чехи в высоких сапогах, французы с усами и неизменными беретами, итальянцы, громко жестикулирующие, — все они валили в Россию.
— Сколько уже? — спросил я у чиновника министерства внутренних дел, который вел учет.
— За месяц, ваше высочество, более двенадцати тысяч заявлений, — ответил тот, нервно перелистывая бумаги. — Из Пруссии, из Австрии, из Швейцарии. Даже из Англии трое приехали. Говорят, механики с оружейных заводов.
— Англичане? — удивился я. — После того, как мы их флот утопили?
— Говорят, деньги не пахнут, ваше высочество. И земля тоже.
Я усмехнулся. Вот она, сила экономики. Идеи правят миром, но желудок правит идеями.
Среди приезжих были не только рабочие. Были инженеры, архитекторы, даже несколько профессоров из Гейдельберга и Цюриха. Они ехали не столько за землей (хотя и за ней тоже), сколько за возможностью строить, творить, создавать то, чего не было в тесной, перенаселенной Европе. Россия давала им простор. Буквально.
— Организуйте приемные комиссии, — распорядился я. — Проверяйте квалификацию на месте. Практический экзамен, чертежи, образцы работ. Кто не подтвердит навыки — отправляйте обратно за наш счет. Нам нужны мастера, а не авантюристы.
К весне 1879 года на стройках Сибирской магистрали работало уже более пятидесяти тысяч человек. Немцы строили мосты, чехи клали камень, французы проектировали вокзалы, русские мужики валили лес и насыпали полотно. Это был интернационал труда, какой Россия не видела со времен Екатерины.
Сцена 5. Нефть и металл
Пока немцы и чехи осваивали сибирскую тайгу, я занялся другим — полезными ископаемыми. В моей голове была карта месторождений, которую я помнил из учебников и научных статей: Баку, Грозный, Майкоп, Кузбасс, Донбасс, Урал.
— Баку, — говорил я на заседании Совета министров, разворачивая карту Каспия. — Здесь нефти больше, чем во всей Америке и Персии вместе взятых. Но мы качаем ее дедовским способом — ведрами из колодцев. Надо бурить, ставить вышки, строить трубопроводы.
— Англичане уже давно нацелились на Баку, — заметил министр финансов. — Их агенты там отираются, скупают участки, предлагают концессии.
— Вот и отлично, — усмехнулся я. — Пусть скупают. Только пусть платят в казну пошлину. А технику пусть везут свою. А мы будем учиться и строить свою.
Я продавил решение о создании «Русского нефтяного общества» с участием казны и частных капиталов. Туда вошли промышленники Кокорев, Губонин, несколько московских купцов. Мы начали бурить первые промышленные скважины в Баку, строить керосиновые заводы, прокладывать трубы к пристаням.
Одновременно с нефтью пошла разработка угля в Донбассе и на Урале. Я помнил, какие там колоссальные запасы. Коксующийся уголь, антрацит, руда — все лежало под ногами, почти на поверхности. Мы выдавали концессии тем, кто обязывался строить шахты и плавить металл. Условия были жесткими, но выгодными: освобождение от налогов на пять лет, дешевый кредит из казны, право выкупа земли в собственность после двадцати лет работы.
— Ваше высочество, — докладывал мне горный инженер Александр Ауэрбах весной 1880 года, — в Донбассе заложено уже пятнадцать новых шахт. Выплавка чугуна выросла на сорок процентов. Англичане в шоке, они думали, мы еще лет двадцать будем у них руду покупать.
— Меньше слов, больше дела, Александр Андреевич, — ответил я. — Нам нужно к концу десятилетия удвоить выплавку стали. Иначе нечем будет рельсы делать для Сибирской дороги.
Рельсы. Это была больная тема. Своих рельсовых заводов в России почти не было, катали в основном из привозного металла. Я вспомнил про изобретение, которое в моей истории появится только в конце века, — мартеновские печи и бессемеровский способ выплавки стали. У нас уже были первые эксперименты. Я собрал металлургов в Петербурге и буквально на пальцах объяснил им принципы конверторного производства.
— Вот чертежи, — сказал я, раскладывая бумаги. — Это примерная схема. Думайте, пробуйте, ошибайтесь. Через год чтобы первый русский бессемер дал сталь.
Они смотрели на меня как на колдуна. Но чертежи взяли.
Сцена 6. Воздушный гигант
Но самой фантастической стройкой был дирижабль.
Идея пришла мне в голову еще в 1860-х, когда я впервые прочитал про опыты французов с воздушными шарами. Война показала, как нужна быстрая связь и разведка. Радио мы уже имели, но дирижабль мог стать чем-то большим — транспортом будущего, способным перевозить грузы туда, куда не пройдет поезд и не доплывет пароход.
Я помнил про гигантские цеппелины начала XX века. Но у меня не было алюминия в достатке и мощных моторов. Зато у меня был дизель. И была идея жесткого каркаса.