Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 20)

— Нет, — усмехнулся я. — Просто много читаю. И много думаю о будущем.

Мы проговорили до вечера. Я рассказал ему о принципах работы торпед, о перископах, о системах регенерации воздуха. Он слушал, раскрыв рот, и записывал.

— Иван Федорович, — сказал я на прощание. — Делайте лодку. Я добьюсь, чтобы вам дали средства. И помните — через двадцать лет подводный флот будет такой же важной частью флота, как и надводный.

— Я сделаю, ваше высочество, — пообещал он. — Обязуюсь сделать.

---

Новый, 1862 год мы встречали в тесном семейном кругу. Отец был усталым — реформа отняла много сил. Мать выглядела озабоченной — в Европе назревали какие-то конфликты. Саша был весел и беззаботен, как всегда.

— Никса, — сказал он, когда мы остались вдвоем. — Ты стал совсем другим. Раньше мы больше играли, больше смеялись. А теперь ты все с какими-то учеными, все с книгами.

— Вырос, Саша. Повзрослел.

— А мне с тобой скучно, — пожаловался он. — Ты все время занят.

Я обнял его.

— Прости, брат. Но так надо. Понимаешь, если я не сделаю то, что задумал, потом будет поздно. Очень поздно.

— А что ты задумал?

— Спасти Россию, — просто ответил я. — Спасти всех нас.

Саша посмотрел на меня серьезно.

— Тогда я буду помогать, — сказал он. — Чем смогу.

— Помогай, — улыбнулся я. — Учись, читай, думай. Это самая лучшая помощь.

Мы сидели у окна и смотрели на салют. В небе взрывались разноцветные огни, отражаясь в снегу.

— Красиво, — сказал Саша.

— Красиво, — согласился я. — И пусть так будет всегда.

---

В январе пришло известие, которое меня потрясло. В Лондоне умер принц Альберт, муж королевы Виктории. Ему было всего сорок два. Казалось бы, какое мне дело до английского принца? Но я знал, что его смерть изменит ход европейской истории. Виктория уйдет в траур на десятилетия, Англия замкнется в себе, а это повлияет на баланс сил в Европе.

— Ваше высочество, — Ольга застала меня задумчивым. — Вы о чем-то грустите?

— Об Англии, Оленька. Об истории. О том, как случайности меняют судьбы народов.

Она не поняла, но кивнула.

— Вы странный, ваше высочество. Всегда думаете о чем-то далеком.

— О будущем, Оленька. Только о будущем.

---

В феврале я снова встретился с Умовым. Он показал мне новые результаты.

— Ваше высочество, мы добились устойчивой передачи сигнала на сто саженей! — радостно сообщил он. — И научились различать точки и тире.

— Покажите!

Мы пошли в лабораторию. Умов установил передатчик в одной комнате, приемник — в другой. Нажал ключ — и на ленте приемного аппарата поползли точки и тире.

— Что это? — спросил я.

— Просто тестовый сигнал, ваше высочество. Мы пока не умеем передавать осмысленные сообщения.

— Научитесь, — сказал я. — Обязательно научитесь. А теперь представьте, что такие аппараты стоят на кораблях. Капитан может связаться с берегом, с другими кораблями, с адмиралом. Как изменится управление флотом!

Умов кивнул.

— Я думал об этом, ваше высочество. Но пока наш аппарат слишком громоздкий и ненадежный.

— Значит, надо делать меньше и надежнее. И быстрее. Время не ждет.

---

В марте я познакомился с человеком, который занимался совсем другой областью — химией. Александр Абрамович Воскресенский, профессор Петербургского университета, учитель Менделеева.

— Ваше высочество, — говорил он. — Химия — это будущее промышленности. Из каменного угля мы можем получать красители, лекарства, взрывчатку. Из нефти — керосин, масла, и еще бог знает что.

— А из нефти можно делать топливо для двигателей? — спросил я.

— Для каких двигателей?

— Для таких, где топливо сгорает внутри цилиндра, а не снаружи.

Воскресенский задумался.

— Теоретически — да. Нефть можно перегонять, получать легкие фракции, которые будут испаряться и воспламеняться. Но таких двигателей пока нет.

— Будут, — уверенно сказал я. — Обязательно будут. И тогда нефть станет важнее угля.

— Вы так думаете?

— Я знаю, Александр Абрамович. Знаю.

Воскресенский посмотрел на меня с уважением.

— Ваше высочество, вы мыслите не по годам. Откуда в вас эта прозорливость?

— Из книг, — улыбнулся я. — Из книг и наблюдений.

---

Апрель принес новые встречи. Я познакомился с Павлом Петровичем Мельниковым, инженером-путейцем, который строил железную дорогу Петербург-Москва. С Аполлоном Александровичем Скальковским, горным инженером, исследователем Урала. С Федором Федоровичем Петрушевским, физиком, занимавшимся оптикой.

Каждый из них был талантлив по-своему. Каждый мог бы сделать для России много, если бы имел поддержку. И я старался дать им эту поддержку — словом, деньгами, связями.

— Ваше высочество, — сказал мне однажды Чичерин. — Вы создаете вокруг себя целое движение. Люди едут в Петербург, чтобы встретиться с вами. Это хорошо, но это опасно.

— Чем опасно, Борис Николаевич?

— Тем, что у вас появляются враги. Те, кому не нравится ваша активность. Консерваторы, которые считают, что наследник не должен заниматься наукой. Чиновники, которые боятся, что вы отберете у них власть. Интриганы, которые всегда есть при дворе.

— Я знаю, — кивнул я. — Но не могу иначе. Если я не буду двигать науку, кто будет?

— Может быть, она и так двинется, своим ходом?

— Не успеет, — покачал я головой. — Россия отстает. Мы должны наверстывать, и быстро. Иначе нас сомнут.

Чичерин вздохнул.

— Вы упрямы, ваше высочество.

— Я русский, — усмехнулся я. — Это одно и то же.

---

Май я провел в поездках. Строганов организовал мне тур по заводам Петербургской губернии. Я смотрел, как льют чугун, как куют железо, как собирают машины. Говорил с мастерами, с инженерами, с рабочими.