Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 21)

— Тяжело? — спросил я одного старого литейщика.

— Тяжело, барин, — ответил он, вытирая пот с лица. — Но работаем. Куда ж денешься?

— А платят сколько?

— Кто сколько. Я, например, тридцать рублей в месяц получаю. Квартира казенная, харчи хозяйские. Жить можно.

— А сыновья где?

— Старший со мной работает, средний в ученье, младший пока дома.

— Грамотный?

— Я нет, а сыновья — да. Старшего в школу отдавал, теперь читать умеет. Для работы полезно.

Я смотрел на этого человека и думал о том, что через пятьдесят лет такие люди станут костяком рабочего класса. И если их не просветить, не дать им образования, они пойдут за любым агитатором.

— Спасибо, — сказал я. — За работу спасибо.

Он поклонился, удивленный, что наследник разговаривает с ним как с равным.

---

Лето 1862 года выдалось тревожным. В Петербурге начались пожары, подожгли Апраксин двор, поползли слухи о поджигателях-нигилистах. Арестовали Чернышевского, закрыли «Современник». В воздухе пахло революцией.

Я сидел в своей комнате и писал дневник.

«Сегодня 15 июня 1862 года. В стране неспокойно. Реформа дала крестьянам свободу, но не дала земли. Революционеры недовольны, консерваторы тоже. Отец мечется между реформами и реакцией. А я сижу здесь, в Зимнем, и думаю о том, как спасти эту страну от нее самой.

Мои ученые работают. Яблочков и Умов передали сигнал уже на версту. Александровский строит подводную лодку. Чебышев создает теорию механизмов. Воскресенский исследует нефть. Если так пойдет дальше, через десять лет Россия обгонит Европу в техническом развитии.

Но успеем ли мы? Хватит ли нам времени? Революция может грянуть раньше, чем мы подготовимся.

Я должен быть готов ко всему. И защитить тех, кто мне доверяет».

Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Над Невой сгущались сумерки. Где-то в городе горели огни — то ли фонари, то ли пожары.

— Ольга! — позвал я.

— Да, ваше высочество.

— Завтра мы едем в Царское Село. Собирай вещи.

— Надолго?

— Не знаю. На всякий случай.

Она кивнула и вышла. А я остался один на один со своими мыслями.

Впереди было еще много лет. Много встреч, много открытий, много борьбы. Но главное — я был не один. Со мной были те, кто верил в будущее России. И вместе мы могли свернуть горы.

Или хотя бы попытаться.

---

Продолжение следует...

Глава 5

Трехлинейка, дизель и станки

Зима 1862 года выдалась в Петербурге на редкость холодной. Я сидел в своей комнате, закутавшись в плед, и смотрел на танцующие в камине языки пламени.

В голове крутились мысли, которые не давали покоя уже несколько месяцев. Трехлинейка. Винтовка Мосина. Оружие, которое будет стоять на вооружении русской армии полвека, переживет две войны и три революции. Легендарная «трёха», которую я держал в руках в школьном тире, разбирал и собирал на уроках НВП.

Если бы её удалось создать сейчас, на двадцать лет раньше, с каким оружием русская армия пошла бы на Балканы в 1877-м? А если бы удалось внедрить станки, на которых её делать — те самые фрезерные и токарные, на которых я работал в школьной мастерской?

— Ваше высочество, — Ольга вошла с подносом, — вы опять не спали. Глаза красные.

— Думал, Оленька. Думал.

— О чём же можно думать всю ночь?

— О будущем, — ответил я. — О том, как сделать его лучше.

Она покачала головой, но ничего не сказала. За последние два года она привыкла к моим странностям.

— Ольга, — спросил я вдруг. — А ты знаешь, что такое винтовка?

— Конечно, ваше высочество. Это ружьё такое, длинное. Солдаты из него стреляют.

— А из чего её делают?

— Из железа, наверное. Я не знаю.

— Из стали, Оленька. Из специальной стали. И делают её на станках. Токарных, фрезерных. Таких машин, которые режут металл, как масло.

Она посмотрела на меня непонимающе.

— Зачем вам это, ваше высочество? Вы же наследник, вам не надо станки знать.

— Надо, Оленька. Очень надо. Потому что если я не буду знать, как делается оружие, то не смогу понять, почему его не хватает, когда начинается война.

---

Утром я попросил аудиенции у отца. Александр Второй принял меня в своём кабинете — огромном, заваленном бумагами, с портретами предков на стенах.

— Никса, — устало сказал он. — Ты опять с какими-то идеями? Я слышал, ты ночи напролёт сидишь с чертежами.

— Да, папа. У меня есть важное предложение.

— Говори.

Я глубоко вздохнул.

— Папа, наше стрелковое оружие устарело. Винтовки, которыми вооружена армия — это вчерашний день. Американцы уже делают нарезные, заряжающиеся с казны. У французов есть игольчатые винтовки. А у нас — всё ещё дульнозарядные, с бумажными патронами.

Отец нахмурился.

— Мы закупили партию винтовок Карле. Переделываем старые.

— Мало, папа. Очень мало. И качество не то. Нам нужно своё оружие. Русское. Лучшее в мире.

— И ты знаешь, как его сделать?

— Знаю, — твёрдо сказал я. — Я помню чертежи. Одной винтовки, которая будет стрелять на тысячу шагов, не бояться грязи, разбираться за минуту. И делать её можно будет на станках, которые я тоже помню.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Откуда, Никса? Откуда ты это знаешь?

Я был готов к этому вопросу.

— Помните, я болел два года назад? У меня была горячка. И во сне мне будто показывали чертежи. Много чертежей. Я думал, это бред. Но потом начал рисовать по памяти — и получается. Видимо, Господь надоумил.

Отец перекрестился.

— Чудны дела Твои, Господи... — пробормотал он. — Хорошо, сын. Рисуй свои чертежи. Я дам тебе людей — лучших оружейников, инженеров. Если получится — благословлю. Если нет — хоть попытаемся.