Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 191)

— Никса, — она подошла, взяла меня за руку. — Ты должен поесть. И поспать. Ты выглядишь ужасно.

— Скоро, — пообещал я. — Дай мне еще немного времени.

Она вздохнула, но не ушла. Встала рядом, тоже глядя в окно.

— Ты правильно сделал, — сказала она тихо. — Я знаю, ты сомневаешься. Но ты правильно сделал. Если бы ты не ответил, они бы не остановились. Англичане, немцы, японцы — они бы рвали Россию на части. А теперь они боятся. И будут бояться долго.

— Долго — не значит всегда, — ответил я. — Рано или поздно у них тоже будет такое оружие. И тогда...

— Тогда ты придумаешь, как защитить нас снова, — она сжала мою руку. — Ты всегда придумываешь.

Я посмотрел на нее. Моя Дагмар. Моя императрица. Моя опора. Если бы не она, я бы, наверное, сошел с ума давным-давно.

— Спасибо, — сказал я просто.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась той самой улыбкой, за которую я полюбил ее сорок лет назад, и прижалась к моему плечу.

Так мы и стояли у окна — император и императрица величайшей державы мира, глядя на заснеженный Петербург и думая каждый о своем. Я — о том, что война только начинается, что впереди еще много испытаний, и что цена, которую мы платим за величие России, становится все выше. Она — о том, что ее муж, ее Никса, снова взял на себя непосильную ношу, и что она должна быть рядом, чтобы помочь ему нести ее.

А в мире тем временем все только начиналось.

Англичане не простили нам Персии и проливов. Немцы мечтали о реванше. Японцы зализывали раны и клялись отомстить. Турки ждали своего часа. И все они теперь знали, что у России есть оружие, способное поражать цели за сотни верст. И все они искали способы либо получить это оружие, либо защититься от него.

Начиналась новая гонка. Гонка вооружений, которая определит судьбу мира на десятилетия вперед. И я, император Николай II, бывший историк из двадцать первого века, стоял у ее истоков.

Я сделал свой выбор. Я взял грех на душу. И теперь мне предстояло жить с этим — и вести Россию дальше, сквозь бури и штормы, к тому будущему, которое я видел в своих мечтах, но которое с каждым годом становилось все более призрачным и недостижимым.

Главное было выстоять. Главное было не сломаться. Главное было помнить, ради чего все это.

Ради России. Ради моей России.

---

Следующие недели стали временем лихорадочной дипломатической активности. Япония, получив удар, от которого содрогнулась вся страна, запросила мира. Через американских посредников начались переговоры. Японцы соглашались на все — вывод войск с Аляски, выплату контрибуции, отказ от притязаний на Маньчжурию и Сахалин. Им нужно было только одно — чтобы мы больше не применяли ракеты.

Я согласился. Не потому, что боялся осуждения — мне уже было все равно. А потому, что ракет у нас было всего четыре, и три из них мы уже использовали. Четвертая, не долетела до цели. Новые еще не произвели. Угроза была блефом — но японцы об этом не знали.

Мирный договор подписали в марте, на американском крейсере, стоявшем в нейтральных водах. Россия получала контрибуцию в размере ста миллионов золотых рублей, японские войска покидали Аляску, а мы обязывались не применять «оружие возмездия» против японских городов.

Японская делегация подписывала документ с каменными лицами, но я видел в их глазах страх. Настоящий, животный страх. Они боялись, что в любой момент с неба может упасть смерть. И этот страх останется с ними навсегда.

С Англией было сложнее. Они не объявляли войны, но вели ее всеми способами. Диверсии на границах, подрывная деятельность внутри страны, поддержка наших врагов — все это продолжалось. И я понимал, что рано или поздно нам придется столкнуться с ними напрямую.

Но пока они выжидали. Ракетный удар по Японии отрезвил даже самых горячих голов в Лондоне. Они поняли, что Россия — это не тот противник, с которым можно справиться чужими руками. Что за нашими границами стоят заводы, производящие танки и самолеты, вертолеты и ракеты, и что наши ученые работают не покладая рук.

В мае 1916 года я выехал в инспекционную поездку по стране. Мне нужно было увидеть все своими глазами — заводы, стройки, города, людей. Нужно было понять, готова ли Россия к той большой войне, которая неизбежно надвигалась.

Первой остановкой был Волхов. Гидроэлектростанция, которую мы построили по моим чертежам, работала на полную мощность. Огромные турбины гудели, вырабатывая электричество для Петрограда и окрестностей. Инженеры с гордостью показывали мне новые цеха, где уже монтировали оборудование для следующих ГЭС — на Днепре, на Ангаре, на Енисее.

— Через десять лет, Ваше Величество, — говорил главный инженер, — вся Россия будет освещена электричеством. Все города, все заводы, все деревни. Мы построим такую энергетическую систему, какой нет нигде в мире.

Я кивал, улыбался, жал руки. Но в душе думал о другом. Электричество — это хорошо. Но война требует не только энергии. Она требует металла, топлива, оружия, солдат.

Следующим был Урал. Магнитогорский металлургический комбинат, который мы строили последние пять лет, поражал воображение. Огромные домны, мартеновские печи, прокатные станы — все это работало, дымило, гремело, выдавая тысячи пудов стали каждый день.

— Титан, Ваше Величество, — директор завода, молодой инженер с горящими глазами, показывал мне новые цеха. — Мы освоили производство титана в промышленных масштабах. Никто в мире такого не умеет. Алюминий, титан, специальные стали — все для авиации, для ракет, для подводных лодок.

Я смотрел на раскаленные болванки, на рабочих в потных рубахах, на инженеров у чертежных досок, и чувствовал гордость. Это я все начал. Это мои чертежи, мои идеи, мои знания из другого мира превратились в реальность. Но цена... цена была высока.

В Сибири я пробыл две недели. Посетил Транссиб, который теперь был не просто дорогой, а настоящей артерией, связывающей Европейскую Россию с Дальним Востоком. Поезда шли один за другим, везли лес, уголь, руду, зерно, людей. Города вдоль магистрали росли как грибы — Новониколаевск, Красноярск, Иркутск. Везде строили, везде кипела жизнь.