Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 193)

— Что будем делать, государь?

— А что мы можем? — усмехнулся я. — Только одно — готовиться. Укреплять войска, строить новые танки и самолеты, запускать новые ракеты. И ждать.

— Ждать, когда они ударят?

— Ждать, когда мы будем готовы ответить так, чтобы они запомнили навсегда.

Я помолчал, глядя на карту.

— Пантелей, а что наши «друзья» в Европе? Французы, итальянцы?

— Французы, государь, боятся. После Японии они в ужасе — вдруг мы и на них ракеты направим? Но союз держат, обещают помочь, если Германия нападет. Итальянцы колеблются — то к нам, то к англичанам. Американцы молчат, но, судя по нашим данным, продают оружие обеим сторонам. Торгаши.

— Торгаши, — согласился я. — Но торгаши с большим потенциалом. Рано или поздно они вмешаются. Вопрос только — на чьей стороне.

Я отошел от карты, сел в кресло. Усталость навалилась тяжелым грузом. Пятьдесят шесть лет по паспорту, сорок — по самочувствию, но иногда казалось, что все сто.

— Ладно, Пантелей. Ступай. Работай. Держи меня в курсе.

Он ушел, а я остался один. Опять один перед картой, перед выбором, перед будущим, которое я сам создавал.

За окном падал снег. Огромные хлопья кружились в свете фонарей, ложились на крыши, на мостовые, на купола церквей. Петербург готовился к зиме, к праздникам, к новой жизни. А я готовился к войне.

Самая страшная война в истории человечества еще не началась. Но она приближалась. Я чувствовал это каждой клеткой тела, каждым нервом, каждой мыслью. И я должен был быть готов.

Ради России. Ради моей России. Ради всего, что я сделал и чем пожертвовал.

Я закрыл глаза и увидел лица. Тысячи лиц — русских солдат, погибших под Плевной и при Шипке, в Маньчжурии и на Аляске. Японских женщин и детей, сгоревших в Киото. Моих детей — Ольги, Саши, Ксении. Дагмар. Отца, умершего своей смертью, а не от бомбы террористов. Брата Саши, который верил в меня как в Бога.

Я не имел права проиграть.

За окнами Зимнего дворца кружился снег, заметая следы, заметая прошлое, заметая все, что было до. Начиналась новая эпоха. Эпоха ракет и страха, эпоха великих битв и великих жертв.

И я, император Николай II, бывший историк из другого мира, стоял у ее порога.

Готовый войти.

Готовый вести.

Готовый платить любую цену.

Ради России.

Глава 26

Альянс и Атом

Декабрь 1916 года выдался тревожным. Снег в Петербурге шел не переставая, заметая улицы, набережные, крыши домов. Город словно погружался в спячку, в белую тишину, в которой любое событие казалось приглушенным, далеким, нереальным.

Но я знал, что это обманчивая тишина. Где-то там, за Ла-Маншем, за немецкими лесами, на японских островах, ковались планы нашего уничтожения. Англия не простила нам Персии. Германия не забыла унижения 1907 года. Япония зализывала раны и мечтала о реванше. Турция, хоть и лежала в руинах, все еще надеялась вернуть проливы.

И все они смотрели на Лондон. Ждали, когда Британия скажет свое слово.

Оно прозвучало в середине декабря.

Пантелей ворвался ко мне в кабинет с пачкой расшифрованных телеграмм. Лицо у него было такое, какое я видел лишь несколько раз за все годы нашей совместной работы — напряженное, злое, но в то же время удовлетворенное. Как у охотника, который наконец-то увидел след зверя.

— Государь, — он положил бумаги на стол. — Началось. Лондон созывает конференцию. В Париже, как ни странно. Приглашены все — немцы, японцы, турки, итальянцы, даже американцы наблюдателями.

Я взял телеграммы, пробежал глазами. Английский премьер Асквит, германский кайзер Вильгельм, японский премьер-министр Окума, турецкий султан Мехмед V — все они собирались в Париже, в городе нашего главного союзника, чтобы обсудить... что?

— Французы позволили? — спросил я, поднимая глаза.

— Французы в панике, государь. Они пытаются лавировать. С одной стороны — союз с нами, с другой — давление Англии. Англичане им обещают, что если они не вмешаются, то сохранят свои колонии. Если вмешаются — потеряют. Франция сейчас как заяц между двумя волками.

Я усмехнулся. Бедные французы. Они искренне считали себя великой державой, но на деле были лишь пешкой в большой игре. Играли же в нее другие — мы и англичане.