Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 189)

— Ракеты мы запустим не из-под Архангельска, — усмехнулся я. — Мы перебросим их во Владивосток. По Транссибу. Это займет дней десять. Как раз к тому моменту, когда японцы, взяв Ситку, начнут праздновать победу.

— Десять дней, — задумчиво сказал Макаров. — А что делать с Ситкой сейчас?

— Сейчас, — я подошел к карте, — мы пошлем телеграмму гарнизону. Держаться. Любой ценой. Обещать подкрепление. И пока японцы будут ждать нашего флота, мы ударим по их городам.

— Государь, — голос Алексеева дрогнул. — Это может изменить мир. Навсегда. Мы откроем ящик Пандоры.

— Ящик Пандоры уже открыт, — ответил я. — В тот момент, когда японские солдаты ступили на русскую землю. Теперь вопрос только в том, кто первый воспользуется его содержимым.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Приказ: подготовить ракеты к транспортировке во Владивосток. Артемьеву и Циолковскому вылететь туда же — они будут производить окончательную настройку. Макарову — обеспечить максимальную секретность. Если английские шпионы узнают о ракетах раньше времени, эффект внезапности будет потерян. Алексееву — подготовить дезинформацию. Пусть англичане думают, что мы перебрасываем флот к Аляске.

— Будет исполнено, государь, — Макаров встал по стойке смирно.

Алексеев тоже поднялся, но в глазах его я видел сомнение. Он был хорошим адмиралом, но слишком осторожным. Слишком привыкшим к старым правилам. А старые правила в этой войне уже не работали.

Они ушли, а я снова остался один перед картой.

Ситка. Маленький город на краю земли. Сколько там наших? Тысяча, две? Гарнизон — две роты, значит, человек триста. Против японского десанта — несколько тысяч. Они продержатся день, может быть, два. А потом...

Я запретил себе думать об этом. Я не мог позволить жалости помешать моему гневу. Я не мог позволить эмоциям ослабить мою решимость. Я был императором. И император должен быть холоден, как зимняя Невка.

Через три дня пришли новые вести.

Ситка пала. Японцы взяли город после двухдневного штурма. Гарнизон дрался до последнего, но силы были слишком неравны. Командир гарнизона, старый капитан, фамилии которого я не знал, подорвал пороховой погреб вместе с собой и окружившими его японцами, когда понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Японцы праздновали победу. Их газеты вышли с кричащими заголовками: «Русский медведь получил по зубам!», «Аляска — наша!», «Империя восходящего солнца возвращает себе былое величие!».

В Лондоне «Таймс» писала о «справедливом возмездии за японские унижения двадцатилетней давности». В Берлине газеты радостно трубили о «начале конца русского владычества». Только в Париже молчали — наши союзники не знали, как реагировать.

А я ждал. Ждал, когда поезд с секретным грузом прибудет во Владивосток. Ждал, когда Артемьев и Циолковский доложат о готовности. Ждал, когда мои ракеты, мои «изделия», мои ангелы смерти будут нацелены на японские города.

Пантелей приходил каждый день с новыми донесениями. Англичане активизировались на всех фронтах. В Персии снова начались стычки с их патрулями. В Турции формировалась новая армия под английским командованием. В Германии проходили тайные мобилизационные мероприятия. Япония готовила второй десант — теперь уже на Камчатку.

Им казалось, что они загнали нас в угол. Что мы не сможем ответить на все удары сразу. Что наше технологическое превосходство ничего не значит, если враги атакуют по всему периметру.

Они ошибались.

Двенадцатого февраля 1916 года я получил долгожданную телеграмму из Владивостока: «Груз доставлен. Объекты готовы к работе. Ждем команды. Артемьев».

Я сидел в своем кабинете, сжимая в руке этот клочок бумаги, и понимал: сейчас я решаю судьбу мира. Сейчас я делаю выбор, который определит ход истории на столетия вперед.

Если я ударю — я стану первым правителем, применившим баллистические ракеты против мирных городов. Меня проклянут, назовут варваром, сравнивают с Чингисханом. Но японцы поймут, что нападать на Россию нельзя. Англичане задумаются, стоит ли продолжать войну. Немцы прикусят языки.

Если я не ударю — я покажу слабость. Я покажу, что на Россию можно нападать безнаказанно. И тогда война, настоящая большая война, начнется снова, и в ней погибнут миллионы.

Я вспомнил тот день, много лет назад, когда Пантелей пришел ко мне с предложением начать охоту на террористов. Я тогда долго колебался, мучился, искал оправдания. А потом пошел в Лавру, к старцу, и тот сказал мне: «Бери грех на душу, сыне. За други своя».

Сейчас я снова брал грех на душу. Только други мои были теперь не семьей и не друзьями — всей страной. Всей Россией. Всеми теми людьми, которые верили в меня, надеялись на меня, ждали от меня защиты.

Я взял лист бумаги и написал: «Владивосток. Артемьеву. Приказ: объект „Возмездие“. Цель — Токио, Иокогама, Киото. Время — по готовности. Да хранит нас Бог. Николай».

Телеграмма ушла в ночь. А я остался ждать.

Следующие три дня были самыми долгими в моей жизни. Я не спал, почти не ел, только ходил по кабинету, смотрел на карту, ждал вестей. Дагмар приходила, пыталась уговорить меня поесть, но я отмахивался. Дети заходили, смотрели с тревогой, но я не мог говорить с ними. Саша, мой наследник, герой танковых сражений, пытался отвлечь разговорами о войне, но я слушал его вполуха.

Я ждал. Ждал, когда мои «ангелы» долетят до Японии. Ждал, когда мир изменится навсегда.

Пятнадцатого февраля, в шесть часов утра по владивостокскому времени, Артемьев дал команду «Пуск».

Я узнал об этом через четыре часа, когда шифровальщик принес мне расшифрованную телеграмму: «Объекты успешно запущены. Дальность — 150 верст. Точность — в пределах расчетной. Ждем подтверждения попаданий».

Четыре ракеты. Четыре стальных птицы, начиненных взрывчаткой, унеслись в небо над Владивостоком, пересекли Японское море и обрушились на японские города.