Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 15)

— Иван Егорович, — спросил я. — А вы бы хотели участвовать в реформе?

Он удивился.

— Каким образом?

— Консультировать, писать документы, объяснять людям. Я могу поговорить с отцом.

Энгельман долго молчал, потом сказал тихо:

— Ваше высочество, я простой профессор. Моё дело — учить студентов и писать книги. А реформы пусть делают те, кому положено.

— Вы скромны, — улыбнулся я. — Но подумайте. Знания нужны не только в аудиториях.

---

Осень приближалась. С ней приближался и роковой день — скачки в Царском Селе. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Даты в моей голове стояли чётко: сентябрь 1860 года. Ипподром. Падение.

Я должен был что-то придумать.

— Ольга, — спросил я однажды вечером. — Ты умеешь ездить верхом?

— Нет, ваше высочество. Откуда?

— А хочешь научиться?

Она испуганно посмотрела на меня.

— Мне нельзя. Я простая...

— Ты человек, — перебил я. — Имеешь право. Я тебя научу.

— Но господа...

— А мы тайно. По утрам, пока все спят. Саша поможет.

Она задумалась, потом кивнула.

— Хорошо, ваше высочество. Если вы так хотите.

Я хотел. Не только для неё — для себя. Мне нужно было проводить время с лошадьми, привыкать к ним, учиться чувствовать их. Потому что в сентябре я должен был быть готов ко всему.

---

Мы начали вставать на рассвете. Солнце только поднималось над Царским Селом, когда мы с Сашей и Ольгой пробирались в конюшню. Саша отвлекал конюхов, я седлал лошадей, Ольга училась держаться в седле.

— Выше спину, — командовал я. — Не горбись. Ноги расслабь, не сжимай лошадь.

Она старалась. У неё плохо получалось, но она старалась.

— Никса, — Саша подъехал на своём Милом. — А зачем ты её учишь? Она же девушка, ей не надо.

— Каждому надо уметь держаться на лошади, — ответил я. — Это свобода. Понимаешь? На лошади ты не привязан к дому, к месту. Ты можешь ехать, куда хочешь.

Саша задумался.

— А я могу ехать, куда хочу?

— Ты — нет, — усмехнулся я. — Ты Великий Князь. Твоя жизнь — это долг.

— А ты?

— Я тоже. Но иногда можно делать вид, что это не так.

Мы ехали по утреннему парку, роса блестела на траве, птицы пели. Ольга постепенно осваивалась, держалась увереннее.

— Ваше высочество, — сказала она. — А почему вы мне помогаете?

— Потому что ты этого заслуживаешь, — ответил я просто. — И потому что, когда ты научишься, ты сможешь научить других. Так и распространяется добро.

— Вы странный, — улыбнулась она. — Самый странный человек из всех, кого я знаю.

— Это комплимент?

— Наверное.

---

В середине августа произошло событие, которое взволновало весь Петербург. В Зимний дворец приехал Александр фон Гумбольдт — знаменитый немецкий учёный, путешественник, естествоиспытатель. Ему было девяносто лет, он был знаменит на весь мир, и его визит в Россию был событием историческим.

Отец решил, что я должен присутствовать на встрече.

— Никса, — сказал он мне утром. — Сегодня будешь с нами. Гумбольдт — великий человек. Тебе полезно на него посмотреть.

— Слушаюсь, папА.

Встреча проходила в большом зале. Гумбольдт оказался маленьким, сухоньким старичком с живыми, пронзительными глазами. Он говорил по-французски, но с сильным немецким акцентом.

— Ваше величество, — обратился он к отцу. — Я счастлив снова быть в России. Я помню свою экспедицию тридцать лет назад. Как изменилась страна!

— Мы стараемся меняться, господин барон, — ответил император. — Хотим идти в ногу с прогрессом.

— Прогресс, — задумчиво повторил Гумбольдт. — Знаете, ваше величество, что такое прогресс? Это когда люди перестают бояться нового. Когда они готовы учиться, экспериментировать, ошибаться. Без ошибок нет прогресса.

— А как же цена ошибок? — спросил я, не удержавшись.

Гумбольдт повернулся ко мне.

— А это кто? — спросил он отца.

— Мой старший сын, наследник Николай.

— Ах, наследник! — Гумбольдт посмотрел на меня с любопытством. — Вы спросили о цене ошибок. Это хороший вопрос, молодой человек. Цена ошибок может быть высокой. Но цена страха перед ошибками — ещё выше. Страх парализует. А паралич — это смерть.

Я слушал, затаив дыхание. Этот старик, проживший почти век, видевший столько, что мне и не снилось, говорил простые и важные вещи.

— Господин барон, — спросил я. — А что бы вы посоветовали молодому человеку, который хочет служить своей стране?

Гумбольдт улыбнулся.

— Учиться, молодой человек. Всю жизнь учиться. И не слушать тех, кто говорит, что всё уже известно. Ничего не известно. Каждое поколение открывает мир заново.

— Спасибо, — сказал я искренне.

После встречи я долго ходил под впечатлением. Гумбольдт уехал через несколько дней, но его слова остались со мной.

---

Последние дни перед скачками я провёл в лихорадочной активности. Встречался с конюхами, расспрашивал о лошадях, о том, как ведёт себя Зоркий, нет ли у него дурных привычек. Конюхи удивлялись, но отвечали.

— Зоркий — конь хороший, ваше высочество, — говорил старый Степан. — Резвый, умный. Но норовистый. Чуть что не по нём — может и понести.

— А что значит "не по нём"?

— Да всякое. Шум резкий, движение неожиданное. Он пугается.

Я запоминал. Норовистый, пугливый. Значит, нужно быть особенно внимательным.

— Степан, — спросил я. — А если я захочу на нём скакать, но не быстро, а так, прогулочным шагом — он позволит?