Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 14)

Павел Павлович Демидов оказался молодым человеком лет двадцати, с живыми глазами и быстрыми движениями. Одет по последней парижской моде, говорит быстро, перескакивая с темы на тему.

— Ваше высочество, какая честь! Граф говорил, что вы интересуетесь промышленностью. Это замечательно! Наши цари обычно далеки от заводов, а зря, ох зря!

— Я как раз хочу это исправить, — сказал я. — Расскажите о ваших заводах, Павел Павлович. Что делаете, как работаете, с какими трудностями сталкиваетесь.

Демидов оживился.

— Заводы у нас на Урале. Тагил, Невьянск, Выйский. Чугун, железо, медь. Лучшее железо в мире, ваше высочество! Англичане покупают, хотя и ворчат, что дорого.

— А машины? Паровые двигатели?

— Есть, — кивнул Демидов. — Но мало. Дорого. Уголь везти далеко, дрова дорожают. Англичане уже на каменном угле сидят, а мы всё на дровах.

— А если бы был двигатель, который работает на дешёвом топливе? На нефти, например?

Демидов посмотрел на меня с недоумением.

— На нефти? Ваше высочество, нефть — это для освещения. Керосин из неё гонят. А для двигателей — нет.

— Будет, — сказал я уверенно. — Обязательно будет. Я читал про опыты одного немецкого инженера... — я запнулся, соображая, как бы помягче ввести информацию о Дизеле, который ещё даже не начинал свои работы. — В общем, идея такая: сжимать воздух в цилиндре так сильно, чтобы он нагревался, а потом впрыскивать топливо. Оно будет воспламеняться само, без свечи.

Демидов слушал, раскрыв рот.

— Ваше высочество, вы сами это придумали?

— Нет, — честно сказал я. — Читал у одного... французского учёного. Идея теоретическая, но я верю, что её можно реализовать. Если у вас есть инженеры, пусть подумают.

— Есть инженеры, — задумчиво сказал Демидов. — Есть даже очень хорошие. Черепановы, отец и сын. Они паровозы строили, да не оценили тогда.

— Черепановы! — воскликнул я. — Те самые, которые первую в России железную дорогу построили?

— Они, — кивнул Демидов. — Мирон Черепанов ещё жив, работает на наших заводах. Ефим недавно умер. Мирон — голова золотая, но старый уже, сил мало.

— Павел Павлович, — сказал я горячо. — Таких людей надо беречь! Их опыт, их знания — это сокровище. Пусть он запишет всё, что знает. Пусть учеников подготовит. А если нужны средства — я помогу.

Демидов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ваше высочество, вы необычный человек. Пятнадцать лет, а говорите как министр. Откуда в вас это?

— Книги, — улыбнулся я. — И желание, чтобы Россия была первой, а не догоняющей.

---

Мы проговорили несколько часов. Демидов рассказывал о заводах, о рабочих, о трудностях сбыта, о конкуренции с англичанами. Я слушал и запоминал. Картина вырисовывалась нерадостная — русская промышленность отставала, и отставала серьёзно.

— Ваше высочество, — сказал Демидов под конец. — Если вы действительно хотите помочь промышленности — добейтесь, чтобы железные дороги строили быстрее. У нас руда есть, лес есть, люди есть. А вывозить не можем — дорог нет. Реками только, да и то летом.

— Железные дороги, — повторил я. — Да. Это действительно главное.

— И ещё, — добавил он. — Училища нужны. Технические. Чтобы инженеров готовить. Своих, русских. А то всё немцы да англичане, а своих почти нет.

— Будут, — пообещал я. — Обязательно будут.

---

После встречи с Демидовым я ходил сам не свой. Столько информации, столько идей, столько проблем — голова шла кругом. Я начал записывать всё, что узнал, в специальную тетрадь. Потом систематизировал, раскладывал по полочкам.

Однажды ночью, когда я сидел над записями, в комнату вошёл Саша.

— Не спишь?

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О России, Саша. О том, как её поднять.

Он сел рядом, заглянул в тетрадь.

— Что это?

— Заметки. О промышленности, о науке, о том, что нам нужно сделать, чтобы страна стала сильнее.

Саша полистал.

— Тут столько всего... Никса, ты правда думаешь, что мы всё это сможем?

— Не мы, — поправил я. — Наши дети. И внуки. Это работа на десятилетия.

— А мы?

— А мы начнём. Посеем семена. А уж пожать — другие пожнут.

Саша помолчал, потом спросил тихо:

— Никса, а ты не боишься?

— Чего?

— Всего. Ответственности этой. Страны такой огромной. Людей, которые от тебя зависят.

Я обнял его за плечи.

— Боюсь, Саша. Очень боюсь. Но страх — не повод ничего не делать. Страх — это топливо. Он заставляет быть осторожным, внимательным, умным. Главное — не дать ему парализовать себя.

— Я запомню, — серьёзно сказал Саша.

---

Август принёс новые знакомства. Чичерин организовал мне встречу с профессором Энгельманом из Дерптского университета — специалистом по русскому праву и истории крепостного права.

Иван Егорович Энгельман оказался человеком лет тридцати, худощавым, с высоким лбом и внимательными глазами. Говорил он с лёгким прибалтийским акцентом, но по-русски чисто и правильно.

— Ваше высочество, — начал он. — Я слышал, вы интересуетесь положением крестьян. Это похвально, но опасно.

— Почему опасно?

— Потому что этот вопрос — самый болезненный в России. Крепостное право — это рана, которая кровоточит веками. И любое неосторожное движение может сделать только хуже.

— Вы работаете над историей крепостного права, Иван Егорович?

— Работаю, — кивнул он. — Собираю материалы. Думаю написать книгу — о том, как возникло крепостное право, как развивалось, как его отменили в Европе.

— Когда отменят у нас — напишете продолжение?

Энгельман усмехнулся.

— Дай бог дожить. Реформа готовится, но медленно. Слишком много интересов сталкивается.

— А вы как думаете — надо отдавать крестьянам землю?

— Обязательно, — твёрдо сказал он. — Иначе свобода превратится в новое рабство. Безземельный крестьянин — это батрак. Он будет зависеть от помещика ещё сильнее, чем раньше.

— Но помещики не захотят отдавать землю.

— Не захотят, — согласился Энгельман. — Поэтому государство должно выкупить землю и передать крестьянам. Дорого, трудно, но иначе — никак.

Я смотрел на него и думал о том, что в моём времени историки всё ещё спорят об этом. А здесь, в 1860 году, этот молодой профессор уже понимал суть проблемы.