Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 12)
Мы говорили долго. О России, о Европе, о реформах, о революции. Герцен был умен, язвителен, бескомпромиссен. Он ненавидел самодержавие, но любил Россию.
— Вы верите, что можно изменить страну без крови? — спросил я.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я хочу верить. Но опыт говорит обратное. Кровь всегда льётся, когда сталкиваются интересы.
— А если попробовать договориться?
— С кем? — усмехнулся он. — С вашим отцом? Он хороший человек, но он пленник системы. Его дядья, министры, генералы — они не дадут ему шагнуть влево. А народ молчит, потому что боится.
— А если народ перестанет бояться?
— Тогда будет бунт, — спокойно сказал Герцен. — Бессмысленный и беспощадный, как сказал Пушкин. И мы все в нём утонем.
Я смотрел на него и понимал, что он прав. Россия висела на волоске. Одно неверное движение — и всё рухнет.
— Александр Иванович, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы стали императором?
Он рассмеялся.
— Я бы упразднил императора. Но это не ответ. Если серьёзно — я бы дал свободу. Свободу слова, свободу собраний, свободу совести. Я бы отменил цензуру, распустил Третье отделение, создал парламент. И я бы отдал землю крестьянам. Всю, без выкупа.
— А помещики?
— А что помещики? Они не работают на земле, они её только сосут. Пусть идут в промышленность, в торговлю, в науку. Кто умный — тот выживет.
— А если взбунтуются?
— Пусть бунтуют, — махнул рукой Герцен. — Их мало. Крестьян много. Крестьяне — это Россия. А помещики — это нарост.
Я молчал, переваривая. Радикально, но логично. Если бы не одно «но» — крестьяне не готовы к свободе. Они сопьются, разорятся, пойдут по миру. Их надо сначала поднять, обучить, просветить. А на это нужны десятилетия.
— Александр Иванович, — сказал я. — А вы не боитесь, что ваша свобода обернётся анархией? Что крестьяне, получив землю, передерутся за неё? Что страна развалится?
— Боюсь, — признался он. — Но ещё больше я боюсь, что если мы ничего не сделаем, страна развалится сама. И тогда будет хуже. Гораздо хуже.
Мы расстались почти друзьями. Герцен уехал обратно в Лондон, а я остался с его мыслями в голове.
---
Февраль принёс новые встречи. Я познакомился с Михаилом Лорис-Меликовым, будущим «диктатором сердца», который попытается спасти Россию реформами после покушений на отца. С графом Шуваловым, главой Третьего отделения. С Дмитрием Милютиным, военным министром, который будет реформировать армию.
Я слушал, запоминал, анализировал. Картина складывалась сложная, противоречивая. В России было много умных, талантливых людей. Но они не могли договориться друг с другом. Либералы ненавидели консерваторов, консерваторы — либералов, радикалы ненавидели всех.
— Ваше высочество, — сказал мне однажды Строганов. — Вы слишком много общаетесь с разными людьми. Это опасно.
— Почему? — удивился я.
— Потому что у каждого из них своя правда. А вам нужна одна — государственная. Вы не можете быть либералом или консерватором. Вы должны быть императором.
— Я ещё не император, граф.
— Но будете. И должны быть готовы.
Я кивнул. Он был прав. Но как быть готовым, если не знаешь, что думают люди? Если не понимаешь, чем дышат твои подданные?
— Граф, — спросил я. — А вы верите, что Россия может измениться?
— Она уже меняется, — ответил он. — Каждый день. Вопрос — в какую сторону.
— В хорошую, надеюсь.
— Надежда — это хорошо, — усмехнулся он. — Но лучше бы уверенность.
---
Март. Весна. Снег таял, Нева вскрывалась, по городу поползли слухи о реформе. Крепостное право должны были отменить со дня на день.
Я сидел в своей комнате и писал дневник. Обычную тетрадь в кожаном переплёте, куда записывал свои мысли.
«Сегодня 14 марта 1860 года. Я прожил в этом времени почти год. За это время я узнал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я видел рабочих и крестьян, генералов и министров, либералов и консерваторов. Я говорил с Герценом и Победоносцевым, с Чичериным и Строгановым. Я начинаю понимать эту страну.
Но главное испытание впереди. Сентябрь. Скачки. Падение.
Я должен выжить. Ради Саши, ради Ольги, ради отца. Ради России.
Я не знаю, получится ли. Но я попробую.
Никса, если ты меня слышишь — помоги. Твоя жизнь теперь — моя жизнь. Я не подведу.
Стоп машина».
Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Весна вступала в свои права. Солнце, капель, крики птиц.
Впереди было лето. А летом — Царское Село.
А там — или пан, или пропал.
---
Апрель пролетел незаметно. Учёба, встречи, разговоры. Я чувствовал, как меняется моё восприятие — я уже не играл роль Никсы, я им становился. Его воспоминания, его чувства, его привязанности встраивались в меня, делая цельным.
Однажды ночью мне приснился сон. Я стоял на ипподроме в Царском Селе, рядом со мной был Зоркий. Вдруг конь встал на дыбы, и я полетел вниз, в темноту. А из темноты ко мне тянулись руки — Саша, Ольга, отец, мать. И голос: «Спаси нас. Спаси себя. Спаси Россию».
Я проснулся в холодном поту.
— Ваше высочество? — Ольга тут же оказалась рядом. — Вам плохо?
— Нет, Оленька. Сон дурной приснился.
— Какой?
— Страшный. Но это просто сон.
Она села рядом, взяла мою руку.
— Я с вами, ваше высочество. Я никуда не уйду.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты не представляешь, как это важно.
За окном светало. Новый день начинался.
До сентября оставалось пять месяцев.
---
Глава 3
Знание — сила
Лето 1860 года выдалось в Петербурге на редкость жарким. Солнце плавило воздух над Невой, и даже в Зимнем дворце, с его толстенными стенами, становилось душно. Я сидел в своей комнате с распахнутыми настежь окнами и листал подшивку журнала, которую принёс мне Чичерин.
— "Вестник естественных наук", — прочитал я вслух. — Издаётся с 1854 года при Московском университете.
— Совершенно верно, ваше высочество, — кивнул Борис Николаевич, расположившийся в кресле у окна. — Я полагаю, вам полезно знать, чем живёт российская наука. Не только гуманитарные дисциплины составляют образование государственного человека.
Я листал страницы. Статьи по зоологии, ботанике, физике, химии. Имена: Рулье, Северцов, Бэр. Многие из них были мне знакомы по истории науки, но здесь, в подлиннике, они выглядели иначе — живыми, современными, работающими прямо сейчас.
— А вы знаете, Борис Николаевич, — сказал я задумчиво, — что самое интересное в науке?