Сергей Свой – Николай Второй сын Александра Второго (страница 11)

— Учусь, — ответил он. — И думаю. Много думаю о том, как сделать Россию лучше.

— Думать — полезно, — сказал я. — Только помните: Россия большая, сложная. Простых решений не бывает. То, что кажется правильным в теории, на практике может обернуться катастрофой.

Он нахмурился.

— Вы против перемен?

— Я за перемены, — ответил я. — Но за умные перемены. За постепенные. Чтобы не сломать то, что работает, пока чиним то, что сломалось.

— Вы консерватор, — сказал он с разочарованием.

— Я реалист, — поправил я. — И вам советую быть реалистом. А идеи — они хороши, но только если их можно воплотить без крови.

Каракозов поклонился и ушёл. Я смотрел ему вслед и думал о том, что через семь лет этот студент возьмёт в руки пистолет. И если я ничего не сделаю, он выстрелит.

— Никса! — Саша подъехал ко мне. — С кем ты говорил?

— Так, случайный знакомый, — ответил я. — Поехали домой, замёрз я.

Мы пошли к саням. Я оглянулся — Каракозов стоял у перил и смотрел на нас. Взгляд у него был тяжёлый, немигающий.

---

Вечером я долго не мог уснуть. Ворочался, думал о Каракозове, о будущем, о том, как его предотвратить. Арестовать? За что? Он ещё ничего не сделал. Следить? Но как?

— Ваше высочество, — шёпот Ольги вывел меня из раздумий. — Вы не спите?

— Нет, Оленька. Зайди.

Она вошла в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами.

— Я услышала, что вы ворочаетесь. Беспокоюсь.

— Всё хорошо, — сказал я. — Просто мысли.

— О чём?

— О людях. О том, как трудно быть хорошим.

Она села на край кровати.

— Вы хороший, ваше высочество. Самый хороший.

— Не всегда, Оленька. Иногда я думаю такие вещи, что самому страшно.

— Какие?

— Например, что некоторых людей надо убирать, чтобы спасти других. Что иногда зло надо останавливать злом.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Вы не такой, ваше высочество. Вы добрый. Добрые так не думают.

— Добрые так и думают, — вздохнул я. — Потому что они видят зло и хотят его остановить. А останавливать можно только силой.

— Не знаю, — прошептала она. — Я простая, тёмная. Мне не понять.

— Понимаешь, Оленька. Ты всё понимаешь. Просто боишься себе в этом признаться.

Она взяла мою руку и прижала к щеке.

— Не уходите никуда, ваше высочество. Оставайтесь живым.

— Постараюсь, — пообещал я. — Очень постараюсь.

Мы сидели так долго, молча. В камине догорали угли, за окном выл ветер. А я думал о том, что жизнь — сложная штука. И что иногда единственный способ остаться человеком — это делать то, что должно, несмотря ни на что.

---

Новый год встречали в Зимнем. Огромная ёлка, сотни гостей, музыка, шампанское. Я стоял рядом с отцом, принимал поздравления, улыбался, кивал.

— Никса, — отец положил руку мне на плечо. — С новым годом, сын. Пусть он принесёт тебе счастье.

— Спасибо, папа. И вам.

— Ты как? Держишься?

— Держусь.

— Молодец. Я горжусь тобой.

Я посмотрел на него. Ему было сорок один, он был в расцвете сил, красивый, статный, любимый народом. Через двадцать два года его убьют бомбой на набережной Екатерининского канала.

— Папа, — сказал я. — Берегите себя.

Он удивился.

— С чего вдруг?

— Просто. Я вас очень люблю.

Он улыбнулся и обнял меня. Коротко, по-мужски, но тепло.

— И я тебя, сынок. И я тебя.

Бой курантов. 1860 год.

Роковой год.

---

Январь тянулся медленно. Учёба, встречи, разговоры. Я встречался с разными людьми — министрами, генералами, учёными, писателями. Впитывал информацию, запоминал, анализировал.

Однажды ко мне пришёл Чичерин.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я хочу познакомить вас с одним человеком. Он только что вернулся из ссылки, но его идеи могут быть вам интересны.

— Кто это?

— Александр Иванович Герцен.

Я чуть не поперхнулся чаем. Герцен! Легенда, кумир либералов, издатель «Колокола», главный оппонент самодержавия. И Чичерин предлагает мне с ним встретиться?

— Борис Николаевич, это возможно? Герцен же в Лондоне.

— Уже нет. Он приехал инкогнито, навестить родственников. Пробудет в Петербурге несколько дней. Я могу организовать тайную встречу.

Я задумался. Риск был огромный. Если узнают — скандал, обвинения в неблагонадёжности, проблемы с отцом. Но Герцен — это уникальная возможность понять оппозицию изнутри.

— Хорошо, — сказал я. — Организуйте.

Через два дня я сидел в маленькой квартире на окраине города напротив человека с пронзительными глазами и седой бородой.

— Ваше высочество, — усмехнулся Герцен. — Странная встреча. Наследник престола и государственный преступник.

— Вы не преступник, Александр Иванович, — сказал я. — Вы мыслитель. А мысли не преследуют.

— Ошибаетесь, — вздохнул он. — В России преследуют даже мысли. Особенно мысли.