Сергей Свой – Корона для Романовых. Императрица Виктория (страница 3)
Она сама настояла, чтобы видевший это камер-лакей не поднимал шума.
Ничего серьёзного.
Только несколько дней головной боли.
Только странные сны после.
И только непонятное чувство, будто мир вокруг внезапно стал… теснее.
Будто стены дворца начали давить сильнее прежнего.
С тех пор Виктория всё чаще ловила себя на опасных мыслях.
Что, если вся её жизнь уже решена?
Что, если корона — не награда, а клетка?
За дверью послышались шаги.
— Ваше величество?
В комнату осторожно вошлабаронесса Лехцен.
Как всегда безупречно прямая, аккуратная, с тем выражением лица, в котором забота скрывалась под дисциплиной.
— Вы опять сидите без света.
— Мне нравится дождь.
— Лондонский дождь никому не может нравиться.
Это прозвучало так серьёзно, что Виктория невольно улыбнулась.
Лехцен подошла ближе.
— Сегодня прибудет лорд Мельбурн.
При имени Уильяма Лэмба выражение лица Виктории немного смягчилось.
Старый премьер был одним из немногих людей, рядом с которыми она чувствовала себя не только королевой.
— Он опять станет убеждать меня быть благоразумной?
— Для этого существуют премьер-министры.
— А для чего существуют королевы?
Лехцен замолчала.
Слишком долгой была пауза.
Виктория медленно закрыла книгу.
— Вот видите, даже вы не знаете ответа.
За окном туман медленно растворял очертания города.
— Иногда мне кажется, — тихо сказала она, — что вся страна любит не меня.
— Ваше величество…
— Они любят корону. Трон. Символ. Но не женщину.
Она встала и подошла к окну.
Маленькая, хрупкая фигура на фоне огромного серого Лондона.
— А я хочу хоть раз в жизни услышать слова, которые будут сказаны не королеве.
В комнате стало совсем тихо.
Где-то далеко часы начали отбивать время.
И в этот самый момент, за сотни миль от Лондона, по заснеженным дорогам Европы двигался к западу русский наследник престола.
Европа встретила русского наследника вежливо.
Именно вежливо — не более.
Во всех столицах, куда прибывалАлександр, его ожидало почти одинаковое представление:
почётный караул;музыка;улыбки министров;осторожное любопытство молодых принцесс;и внимательные взгляды старых дипломатов.
За внешней любезностью чувствовалось другое.
Европа изучала его.
В Берлине всё было слишком знакомо. Прусский двор напоминал Петербург — той же любовью к порядку, мундирам и военной выправке.
Во время одного из обедов пожилой прусский генерал, уже изрядно выпивший рейнского вина, наклонился к Александру и сказал:
— Россия и Пруссия должны держаться вместе. Когда славяне начинают мечтать, а французы — говорить о свободе, спокойнее становится только англичанам.
Все за столом сделали вид, что не услышали.
Но Александр заметил: — европейцы боятся будущего почти так же сильно, как России.
В Вене было иначе.
Там всё утопало в музыке, шелках и улыбках.
Меттерних принимал русского цесаревича с безукоризненной учтивостью человека, пережившего уже несколько эпох.
Австрийский канцлер казался Александру старым пауком в центре огромной паутины европейской политики.
— Ваш отец, — произнёс Меттерних однажды вечером, медленно вращая бокал в пальцах, — один из последних монархов Европы, которые ещё верят в устойчивость порядка.
— А вы не верите?
Старик усмехнулся.
— Молодой человек… Европа после Наполеона напоминает дом, где трещины замазали золотом. Издалека всё выглядит прекрасно.
Александру не понравились эти слова.
Они показались слишком похожими на правду.
Но больше всего его утомляли не балы и не церемонии.
Невесты.
Их представляли осторожно, почти невзначай:
за ужином;во время прогулок;на музыкальных вечерах;в зимних садах дворцов.
Одни были красивы.
Другие умны.