Сергей Свой – Корона для Романовых. Императрица Виктория (страница 2)
— Отец умеет это скрывать.
— От двора — да. Не от меня.
Некоторое время оба молчали.
Потом Жуковский неожиданно сказал:
— Европа вам понравится.
— Вы так уверены?
— Нет. Но она вас изменит.
Эти слова почему-то задели Александра.
— А если я не хочу меняться?
Старый поэт посмотрел на него почти с жалостью.
— Тогда вы будете первый человек в истории, которому это удалось.
Во дворе протрубили сигнал к отправлению.
Мгновение спустя коридоры дворца ожили окончательно. Послышались шаги адъютантов, звон шпор, голоса камердинеров.
Начиналось движение.
Перед выходом Александр вдруг остановился.
— Василий Андреевич…
— Да?
— А вы верите в судьбу?
Поэт задумался.
— В молодости — нет. Тогда человеку кажется, что всё зависит от его воли.
— А теперь?
Жуковский посмотрел куда-то мимо него — словно на мгновение увидел не дворцовый коридор, а прожитую жизнь.
— Теперь мне кажется, что судьба любит прятаться в случайностях.
У парадной лестницы уже ждали офицеры свиты.
Холодный воздух ударил в лицо.
На ступенях стоялНиколай I.
Без свиты.
Без придворной торжественности.
Только высокий человек в тёмно-зелёном мундире гвардии.
Император не любил долгих прощаний.
— Всё готово? — коротко спросил он.
— Да, государь.
Николай кивнул.
Несколько секунд они смотрели друг на друга почти одинаковым взглядом — упрямым, настороженным, с той внутренней сдержанностью, которая часто бывает у людей одной крови.
— Помни, что ты русский, — произнёс император негромко.
— Помню.
— И помни, что за границей люди особенно внимательно смотрят на слабости наследников престола.
Александр чуть улыбнулся:
— Постараюсь не дать Европе повода для сплетен.
— Ну это вряд ли, — сухо заметил Николай. — Повод они всё равно найдут.
На этот раз усмехнулись оба.
И вдруг, совершенно неожиданно, император шагнул вперёд и быстро обнял сына.
Коротко. Почти неловко.
Как человек, не привыкший показывать чувства.
Когда Александр спускался по ступеням к экипажу, он ещё чувствовал на плече тяжёлую руку отца.
Снег тихо кружился над дворцовой площадью.
Лошади нетерпеливо били копытами.
А впереди лежала Европа.
Лондон встретил февраль дождём.
Не тем бурным ливнем, который приходит внезапно и уходит с громом, а мелкой, бесконечной сыростью, превращавшей улицы в серое отражение неба. Кареты шуршали по мокрой мостовой, прохожие кутались в плащи, и даже каменные фасады дворцов казались усталыми.
Букингемский дворец тонул в этом холодном полумраке.
Во внешнем великолепии британского двора было что-то безукоризненное и потому почти безжизненное. Здесь всё двигалось по правилам: часы, слуги, церемонии, поклоны, приёмы, доклады.
И чем дольше королева Виктория жила внутри этого механизма, тем сильнее ей казалось, что сама она постепенно становится его частью.
Не женщиной.
Символом.
Она сидела у высокого окна, поджав под себя ноги — жест, который привёл бы в ужас половину лордов двора, — и смотрела на дождь.
На коленях лежала раскрытая книга, но Виктория уже давно не читала.
Ей было всего девятнадцать.
Иногда это казалось почти несправедливым.
Девятнадцать — и уже нельзя:
гулять одной;смеяться слишком громко;доверять людям;сердиться;любить не того, кого сочтут подходящим.
Даже грустить следовало с достоинством.
Она медленно коснулась пальцами виска.
Там, под волосами, давно исчез маленький след от удара — незначительный, о котором никто толком и не узнал.
Тогда, несколько месяцев назад, она поскользнулась на мокрых ступенях внутренней галереи. Неловко, почти по-детски. Упала, ударилась головой о край мраморной балюстрады.